ЧАСТЬ 4
— Марина? — раздался в трубке голос директора школы. — Нам нужно, чтобы вы приехали как можно скорее. Сегодня утром Андрей подал заявление о том, что вы опасны для ребёнка.
Я посмотрела на мужа.
Он больше не улыбался. Но в его взгляде не было раскаяния. Только расчёт.
— Что именно он написал? — спросила я.
— Что вы страдаете приступами ярости, что угрожали ему ножом и что сегодня намеренно подставили его перед ребёнком. Он просит временно запретить вам забирать Илью из больницы.
У меня похолодели ладони.
Андрей сделал шаг ко мне.
— Я пытался защитить сына, — сказал он. — Ты сама слышишь, как это выглядит?
— Я слышу, как ты заранее подготовил ложь.
— Осторожнее.
Елена забрала у меня телефон.
— Директор, не передавайте ребёнка отцу. Мы уже оформляем защитные меры.
— Он утверждает, что у него есть свидетели, — ответил директор. — И документы.
— У него есть только то, что он сам подготовил, — сказала я.
В этот момент из палаты вышла медсестра.
— Операционная готова. Но мальчик просит маму рядом.
Я пошла к Илье. Андрей попытался преградить мне дорогу.
— Ты не можешь просто забрать его.
— Я его мать.
— А я его отец.
— Отец не ломает руку, чтобы доказать свою власть.
Он схватил меня за локоть, и я отшатнулась. Сотрудник мгновенно встал между нами.
— Руки убрали.
Андрей медленно разжал пальцы.
На его запястье виднелся след от ремешка часов. Тех самых часов, которые он велел Илье назвать разбитыми.
Через час я сидела возле операционной и держала паровозный свисток в ладони. Он был тёплым от пальцев сына. Каждый раз, когда открывалась дверь, я поднималась.
Андрей тем временем звонил кому-то, ходил по коридору и повторял одну и ту же фразу:
— Вы ещё пожалеете, что поверили ей.
Елена принесла мне папку.
— В ней копии школьных записей, медицинская карта и заявление Тамары Павловны. Но есть ещё кое-что.
Она достала лист, исписанный рукой Ильи.
— Он отдал его школьному психологу месяц назад. Тот не понял, насколько всё серьёзно, потому что Андрей пришёл раньше и убедил всех, что мальчик фантазирует.
Я прочитала лист.
«Папа не хочет, чтобы мама узнала про деньги. Он говорит, что если она уйдёт, мы останемся нищими. Но я видел папину папку. Там написано, что он взял деньги из маминого наследства».
Я подняла глаза.
— Какое наследство?
— Ваш дед оставил вам счёт на оплату образования Ильи, — сказала Елена. — Вы говорили о нём на консультации после родов. Андрей имел доступ к этому счёту?
Я вспомнила. Несколько месяцев назад он настоял, чтобы я подписала доверенность. Сказал, что так будет удобнее оплачивать лечение сына и школьные занятия.
Я позвонила в банк.
Сначала сотрудница отказалась обсуждать сведения по телефону. Но после проверки личности её голос изменился.
— Госпожа Белова, с вашего счёта были переведены деньги на частную клинику и затем на фирму, оформленную на вашего мужа.
— Сколько?
Она назвала сумму.
У меня подкосились ноги. Это были почти все деньги, оставленные дедом.
— Когда был последний перевод?
— Сегодня утром.
Я посмотрела на Андрея. Он держал телефон у уха, но уже не говорил.
— Ты перевёл деньги сегодня? — спросила я.
— Это не твоё дело.
— Это мой счёт.
— Я вкладывал их в семью.
— В какую семью? В ту, где ты ломаешь руку ребёнку и готовишь бумаги, чтобы объявить меня опасной?
Он приблизился к стене, словно хотел спрятаться за ней.
— Я собирался уехать с Ильёй. Ты бы всё разрушила.
— Ты собирался забрать его и деньги.
— Я хотел, чтобы он был со мной.
— Он боится оставаться с тобой в одной комнате.
Андрей дёрнул головой в сторону палаты.
— Он маленький. Он не знает, чего хочет.
Дверь операционной открылась. Врач сказала, что перелом исправлен, но восстановление займёт месяцы. Илья очнулся через несколько часов, сонный, с бледными губами и тяжёлой повязкой.
— Папа здесь? — спросил он.
Я не стала лгать.
— Он в здании.
Сын закрыл глаза.
— Тогда пусть уйдёт.
Я вышла в коридор и увидела Андрея у лифта. Его сумка стояла рядом. В ней были документы, деньги и паспорт Ильи.
— Ты собирался уехать прямо сегодня, — сказала я.
— Я хотел забрать сына от твоей истерики.
— Ты даже не дождался его операции.
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
— Ты не понимаешь. Если я потеряю его, я потеряю всё.
— Нет. Ты уже потерял его в тот момент, когда решил, что его страх важнее твоего самолюбия.
Двери лифта раскрылись. Внутри стояла Тамара Павловна. Она держала в руках ту самую тканевую сумку с маками и смотрела на Андрея так, будто наконец увидела его настоящего.
— Я не пущу вас к машине, — сказала она.
— Отойдите.
— Нет.
Он повернулся к ней, затем к сотруднику, затем к камере над лифтом. Впервые его уверенность дала трещину не от крика, а от того, что вокруг оказались люди, которых нельзя было запугать одним семейным именем.
Следующие часы прошли в заявлениях, медицинских справках и звонках из службы защиты детей. Андрея отстранили от работы до окончания проверки. Банк заморозил спорный перевод. Школьный директор передал все бумаги специалистам. Тамара Павловна официально стала временным свидетелем Ильи, пока я находилась рядом с сыном.
Андрей не попал за решётку в тот вечер. Но он потерял то, ради чего всё затеял: возможность назвать свою жестокость заботой и заставить других повторять его версию.
Когда Илью перевели в палату, он попросил меня достать свисток из кармана халата.
— Мам, можно я больше не буду носить его с собой?
— Конечно.
Он помолчал.
— А потом можно я сам решу, когда снова взять?
— Можно.
Я положила свисток на тумбочку рядом с гипсом.
Через минуту Илья поднял здоровую руку и тихо дунул.
Звук получился слабым, хриплым, почти смешным.
Но в коридоре все обернулись.
Тамара Павловна заплакала. Елена закрыла глаза. А я увидела, как сын впервые за этот день сам подал голос — не для того, чтобы оправдаться, и не для того, чтобы кого-то спасти.
Илья снова дунул в маленький паровозный свисток и сказал:
— Теперь пусть слышат все.
Пропустили начало?
