ЧАСТЬ 4
— Имя в заявлении — Томас Уилсон, — сказал Маркус.
В кабинете стало тесно, хотя окна были распахнуты.
Я медленно повернулась к отцу.
— Ты заявил, что у тебя есть право пожизненного проживания в моей квартире?
Он не ответил сразу. На его рукаве блестела крошечная капля дождя, будто он только что пробежал от машины до банка.
— Я хотел остановить продажу, — сказал он.
— На каком основании?
— На основании того, что ты собиралась оставить нас без крыши над головой.
— Вы живете в собственном доме.
— Дом заложен.
Слова прозвучали настолько тихо, что я сначала решила, будто ослышалась.
Бренда резко посмотрела на мужа.
— Томас.
— Что? Она всё равно узнает.
Гэвин открыл папку.
— Их дом заложен под кредит на сто восемьдесят тысяч долларов.
Я посмотрела на ДеАндре.
— А при чем здесь его фирма?
Он отвел глаза.
Маркус объяснил по телефону, что люди, проверявшие квартиру, нашли в реестре не только заявление отца, но и отметку о возможном обременении. Кто-то специально подал ее за несколько часов до сделки.
— Если это ложная информация, я могу снять ее через нотариальное возражение, — сказал Гэвин. — Но нам понадобится признание того, кто ее подал, и все оригиналы документов.
— У меня их нет, — ответил отец.
— Они у меня, — произнесла Бренда.
Мать медленно поставила красную папку на стол.
Внутри оказались распечатки писем, банковские квитанции и копия старого ипотечного договора. На последней странице была моя подпись, но рядом с ней стояло число, поставленное другим почерком.
— ДеАндре сказал, что без квартиры его инвесторы заберут деньги, — сказала Бренда. — Он обещал вернуть кредит за дом, если получит финансирование.
Бриттани закрыла лицо ладонями.
— Ты заложила наш дом ради его фирмы?
— Я хотела помочь тебе.
— Ты даже не спросила меня.
ДеАндре вскочил.
— Хватит изображать святых! Все в этой семье пользовались возможностями, когда они появлялись.
Я повернулась к нему.
— Ты подделал мою подпись.
— Я не подделывал. Твоя мать сказала, что ты согласна.
— Но ты подал бумагу в реестр.
— Потому что иначе ты бы всё забрала себе!
Гэвин тихо сказал:
— Спасибо. Этой фразы достаточно, чтобы объяснить намерение.
ДеАндре понял, что сам загнал себя в угол, но было поздно. Оуэн Миллер уже передал Гэвину письменное заявление и копию журнала посетителей банка. В журнале стояла дата, время и подпись ДеАндре рядом с пометкой: «Принес соглашение от имени семьи».
Бриттани смотрела на мужа так, будто видела его впервые.
— Ты сказал, что квартира подарена нам.
— Я хотел сохранить семью.
— Ты хотел спасти свою фирму.
— И что в этом плохого? Если бы проект выстрелил, мы все выиграли бы.
— Мы все? — горько переспросила она. — Кэссиди потеряла бы жилье, а я получила бы квартиру, которая никогда мне не принадлежала.
Мать подошла ко мне.
— Кэссиди, можно всё исправить. Мы отменим заявление. Ты не будешь продавать квартиру. ДеАндре съедет, мы оформим нормальный договор, а потом…
— Нет.
Я сказала это спокойно.
Не потому, что мне было легко. А потому, что наконец слышала собственный голос без чужого разрешения.
— Сделка состоится сегодня.
— Ты оставишь нас с долгами? — спросила Бренда.
— Эти долги появились не из-за моей продажи. Вы взяли их сами.
Отец тяжело сел на стул.
— Мы думали, ты всегда нас выручишь.
— Я тоже так думала.
Маркус прислал нового нотариуса. В полдень мы встретились в квартире. В гостиной стоял мой восстановленный обеденный стол, на котором всё еще виднелось светлое кольцо от горячей чашки. Я провела пальцами по царапине и вспомнила, как отец однажды сказал, что мебель нужна для семьи, а не для одного человека.
Покупатель осмотрел комнаты. ДеАндре пытался войти следом, но Гэвин остановил его у лифта.
— Вы не имеете права находиться внутри.
— Это будет дом моей жены.
Бриттани сняла обручальное кольцо и положила его ему в ладонь.
— Не называй меня своей женой, когда речь идет о чужой квартире.
Он уставился на кольцо.
— Ты серьезно?
— Я ухожу к маме. Не в квартиру Кэссиди. В ее подвал, если она разрешит. Но не рядом с тобой.
Бренда всхлипнула.
Я не знала, жалеть ли ее. Передо мной стояла женщина, которая час назад пыталась забрать мою собственность, а теперь держалась за край стола, словно он мог удержать весь ее распадающийся мир.
— Я не могу поселить вас в своем подвале, — сказала я.
Она кивнула, будто ожидала этого.
— Но я оплачу три месяца аренды для Бриттани и детей, — добавила я. — Не тебе, не ДеАндре и не за счет квартиры. Деньги уйдут напрямую владельцу жилья.
Бриттани заплакала.
— Почему ты всё еще помогаешь мне?
— Потому что ты моя сестра. Но помощь больше не означает, что ты получаешь мою жизнь.
Она прижала ладонь к животу и кивнула.
Отец достал из кармана конверт. Это был тот самый лист с заявлением о его праве проживания. Он разорвал его пополам, затем еще раз, и положил кусочки на стол.
— Я подал ложное уведомление, — сказал он Гэвину. — Напиши, что нужно, чтобы его отменить.
— Сначала вы вернете деньги, которые занимали у Кэссиди, — ответил юрист.
Отец посмотрел на меня.
— Все до последнего доллара.
Я не стала говорить, что он может не торопиться. Пусть впервые семейное обещание будет не красивой фразой за праздничным столом, а настоящим обязательством.
В час дня я подписала договор продажи. Маркус перевел деньги на мой счет, а квартира официально перешла новому владельцу. За четыре дня до Нового года.
Мой отец потерял возможность остановить сделку. ДеАндре потерял финансирование, потому что инвесторы увидели поддельное соглашение и потребовали вернуть вложения. Бренда продала свой жемчужный комплект и оплатила первый месяц аренды Бриттани. Она впервые продала вещь, которую считала неприкосновенной.
Оуэн получил благодарственное письмо от банка и больше не избегал моих звонков. Гэвин снял ложное обременение и отправил копии документов всем, кто участвовал в сделке.
А я не исчезла бесследно, как они рассчитывали.
Я сняла небольшую квартиру рядом с работой, но не стала рассказывать семье ее адрес. Это было не наказание. Просто адрес больше не был семейным ресурсом.
Через неделю Бриттани пришла ко мне в офис. На ней было простое серое пальто, а в руках — металлическая коробка с моими старыми ключами от проданной квартиры.
— Нашла у ДеАндре, — сказала она. — Он хотел использовать их в фотографии для инвесторов.
Я взяла ключи.
— Спасибо.
— Я не прошу вернуть меня в твою жизнь так, как раньше.
— Хорошо.
— Но я хочу научиться быть рядом иначе.
Я посмотрела на ее живот.
— Начни с того, что не называй чужое своим.
Она улыбнулась сквозь слезы.
— Сложное правило.
— Зато понятное.
В тот вечер я передала Гэвину последнее письмо для родителей. В нем не было обвинений и угроз. Только расписание возврата долга и просьба больше не подписывать за меня ни одной бумаги.
Он прочитал его и спросил:
— Уверена?
Я достала из сумки маленькую латунную табличку с номером квартиры. Когда-то я сняла ее с двери перед продажей. На обратной стороне карандашом было написано: «Кэссиди. Не трогать».
Я положила табличку в ящик стола.
— Теперь уверена.
Через несколько дней новый владелец прислал мне фотографию: он оставил восстановленный обеденный стол и поставил на него вазу с ветками эвкалипта. ДеАндре хотел снести стену в гостиной, но покупатель решил сохранить комнату такой, какой она была.
Я долго смотрела на снимок, потом увеличила изображение. На краю стола всё еще виднелась маленькая светлая царапина от чашки.
Она никуда не делась.
И я тоже.
— Я не отдам это, — сказала я вслух, прикоснувшись к латунной табличке с номером квартиры.
Пропустили начало?
