ЧАСТЬ 4

Ольга не успела закончить фразу, потому что связь оборвалась. Я перезвонил сразу, но услышал только короткие гудки.

В гостинице пахло хлоркой, кофе и дорогими духами Хлои. Полицейские перелистывали документы, управляющий стоял у стойки, а Марк смотрел на меня так, будто боялся следующего вопроса.

— Что значит «старый семейный фонд»? — спросил я.

Марк провёл ладонью по лицу.

— Твой отец создал его после продажи мастерской. Деньги должны были пойти на лечение твоей матери, если ей понадобится, и на образование детей. Но потом он умер, и мать сказала, что фонд закрыли.

— Я видел документы о закрытии.

— Поддельные, — ответил Марк.

Мать резко подняла голову.

— Не смей.

— Я должен был сказать ему ещё год назад.

— Ты ничего ему не должен.

— Должен. Он каждый месяц оплачивал наши счета и думал, что помогает семье. А деньги шли из его же фонда.

Я посмотрел на мать.

— Сколько?

Она молчала.

Марк достал из внутреннего кармана сложенный блокнот. Обложка была испачкана чем-то белым, похожим на засохшую штукатурку.

— Сто восемьдесят семь тысяч за последние три года, — сказал он. — Кредит Хлои, аренда квартиры, поездки, одежда. А четырнадцать тысяч для Майи стали последним переводом.

Хлоя шагнула к нему.

— Ты вёл записи?

— Потому что однажды ты попросила меня стереть цифры. Я понял, что дальше будет хуже.

Мать вскочила.

— Всё это было ради семьи! Хлоя потеряла работу, у меня лекарства, а Давид сидит на деньгах и притворяется, что мы ему чужие!

— Ты не просила помощи, — сказал я. — Ты брала её тайком.

— Потому что ты бы отказал!

Эти слова повисли между нами.

Я действительно мог отказать. Я отказал бы оплатить долги Хлои, её поездку и роскошный отель. Но я бы оплатил лечение матери. Я бы отправил деньги на еду Майе. Я бы сделал всё, если бы меня попросили честно.

Полицейский попросил мать и Хлою пройти в отдельную комнату. Мать ухватилась за мою руку.

— Давид, я твоя мать.

— А Майя была твоей невесткой. Лиам — твоим внуком.

— Ты разрушишь семью.

Я осторожно высвободил пальцы.

— Нет. Ты разрушила её в тот вечер, когда решила, что голодный ребёнок дешевле твоего номера.

Марк остался в холле. Он не просил пощады и не оправдывался.

— Я не знал, что она оставит Майю одну, — сказал он. — Я думал, что они просто заберут продукты и вернутся.

— Ты видел кровь на её одежде.

— Да.

— И всё равно уехал.

Он кивнул.

— Поэтому я передал ключ.

Я не стал его утешать. Но попросил вернуть мне блокнот и дать письменное объяснение всему, что знал. Марк согласился.

В отделении банка Ольга всё-таки дозвонилась до меня через час. Она сообщила, что успела заблокировать остаток фонда и отменить последние переводы. На счёте осталось достаточно денег, чтобы закрыть лечение Майи, аренду квартиры и первоначальные расходы Лиама.

— А что будет с уже потраченными деньгами? — спросил я.

— Их можно вернуть через страховую защиту и процедуру оспаривания. Но понадобится ваше заявление.

Я подписал бумаги.

Не потому, что хотел наказать мать.

Потому что хотел, чтобы в следующий раз никто не смог назвать кражу семейной помощью.

В больницу я приехал под утро. Майя спала, а Лиам лежал в тёплом боксе под мягким жёлтым светом. На прозрачной стенке висела карточка с его именем.

Я сел рядом и впервые за всю ночь позволил себе закрыть глаза.

Когда Майя проснулась, я рассказал ей всё. Про фонд. Про подделанную подпись. Про план забрать Лиама. Про Марка и ячейку.

Она слушала, положив ладонь на одеяло.

— Твоя мама правда хотела забрать нашего сына?

— Да.

— Чтобы получить деньги?

— Чтобы сохранить власть над ними.

Майя долго смотрела на колыбель.

— Я боялась, что ты выберешь её.

— Я тоже боялся, что не успею выбрать тебя.

Она повернула голову.

— Ты успел.

В дверь постучали. На пороге стояла медсестра с небольшим пакетом.

— Это передал мужчина из гостиницы, — сказала она. — Он просил отдать лично вам.

Внутри лежала маленькая детская погремушка, которую я купил ещё в Германии. Марк нашёл её среди вещей, вывезенных из квартиры. К погремушке была прикреплена записка его почерком: «Я не смог остановить их раньше. Но документы у меня. Я всё передал».

Майя прочитала записку и вернула её мне.

— Ты будешь его прощать?

— Не сегодня.

— А мать?

Я посмотрел на телефон. На экране было девятнадцать пропущенных вызовов от неё. Последнее сообщение состояло из одной фразы: «Скажи им, что я ошиблась».

Я не ответил.

Ольга позвонила ещё раз и сообщила, что мать и Хлою отпустили до дальнейших разбирательств, но все счета и документы теперь проверяются. Они больше не могли распоряжаться ни моими деньгами, ни фондом, ни бумагами Майи.

Утром Майя попросила принести ей суп. Я принёс его в настоящей керамической миске, а не в пластиковом стакане из автомата. Она съела несколько ложек, потом улыбнулась Лиаму.

— Он похож на тебя.

— Надеюсь, только внешне.

— А характером пусть будет упрямым.

Я осторожно взял сына на руки. Он был тёплым, тяжёлым и настоящим. На его запястье снова появился бумажный браслет, потому что старый размок в такси.

Я достал из кармана чек от банка, тот самый, на котором Хлоя подделала мою подпись. Сложил его вчетверо и убрал в папку с документами фонда.

Не как память.

Как доказательство того дня, когда деньги перестали быть способом купить любовь.

Через стекло я увидел, как Лиам пошевелил пальцами. Маленькая ладонь сжалась вокруг ремешка погремушки, которую Марк вернул из гостиницы.

Майя тихо сказала:

— Давид, он проснулся.

Я наклонился к сыну. Погремушка звякнула один раз, и Лиам открыл глаза.

На его больничной карточке было написано: «Семья присутствует».