ЧАСТЬ 4
— Кому он отправил деньги? — спросила я, когда каталка резко остановилась у дверей операционной.
Саманта шла рядом, не отпуская папку.
— Твоей двоюродной сестре Мелиссе.
У меня перехватило дыхание сильнее, чем от схватки.
Мелисса была единственным родственником, которому я звонила после смерти Лукаса. Она приносила мне суп, сидела на краю кровати и говорила, что отец просто растерян.
— Она знала?
— По крайней мере, знала о переводе. Возможно, не знала, что деньги украдены.
Двери операционной закрылись перед моим лицом. Последнее, что я увидела, — медный автобус на моей ладони и белый свет над потолком.
Через сорок семь минут родился мой сын.
Я услышала его раньше, чем увидела. Короткий сердитый крик прорезал комнату, и вместе с ним будто разорвалась плотная ткань последних трёх недель.
— Он дышит, — сказала врач. — Мальчик крепкий.
Я плакала молча, пока мне клали ребёнка на грудь.
— Лукас хотел назвать его Элиасом, — прошептала я.
— Тогда пусть будет Элиас, — ответила Саманта, стоявшая у стены.
За дверью тем временем всё рушилось.
Полиция изъяла телефон Чарльза. На нём нашли переписку с Мелиссой и два сообщения покупателям дома. Он писал, что я «слишком разбита, чтобы сопротивляться», и обещал закрыть сделку до рождения ребёнка.
Когда Чарльз позвонил своему адвокату, тот сначала выслушал его молча.
— Ты должен немедленно приехать, — сказал отец.
— Нет, — ответил адвокат.
— Ты мне нужен.
— Я нужен тебе был до того, как ты подделал подпись беременной дочери и полез к корпоративным деньгам. Теперь тебе нужен адвокат по уголовным делам. Я не буду препятствовать расследованию.
Отец сбросил вызов и начал звонить снова. Никто не отвечал.
Через час его посадили в машину полиции для оформления. Ареста на месте удалось избежать только потому, что следователь согласился дождаться медицинского заключения и документов банка. Но папки, телефон и футляр уже лежали в опечатанных пакетах.
Кортни попыталась пройти ко мне в палату.
— Я хочу увидеть Викторию.
— Она не хочет тебя видеть, — сказала Саманта.
— Но я её семья.
— Семья не смеётся, когда у женщины на восьмом месяце беременности начинаются преждевременные роды на крыльце.
Кортни опустила глаза.
На следующий день следователь включил запись разговора из дома. Её сделал старый домашний помощник Лукаса, который автоматически сохранял звук при открытии сейфа.
Я услышала собственный голос:
— Выйдите из моего дома.
Потом голос отца:
— Ты сама всё усложняешь.
Затем звук, от которого у меня свело живот: резкий скрип двери, мой вскрик и смех Кортни.
Я сидела в палате, прижимая Элиаса к груди. Чарльз стоял напротив за стеклом комнаты для допросов и слушал вместе со мной.
Когда запись закончилась, следователь спросил:
— Вы признаёте, что произносили эти слова?
Отец смотрел на отражение в стекле.
— Я был зол.
— Вы признаёте?
Он молчал.
— Это была семейная ссора, — наконец сказал он.
— Нет, — ответила я. — Это был выбор.
Он впервые поднял на меня глаза.
— Виктория, я твой отец.
— Поэтому я так долго оправдывала тебя.
Он отвёл взгляд. В его лице больше не было прежней уверенности.
Через две недели банк подтвердил переход средств на мой доверительный счёт. Компания временно отстранила Чарльза от всех полномочий. Мелисса вернула деньги и призналась, что отец обещал ей оплатить лечение её мужа, если она даст ему доступ к счёту. Она плакала, но я не смогла сразу её простить.
Суд запретил отцу приближаться ко мне, Элиасу и дому. Позже ему предъявили обвинения в нападении, подделке документов и попытке хищения. Он признал вину частично, надеясь на снисхождение, но записи и банковские документы оказались сильнее его слов.
Я не присутствовала на каждом заседании.
Мне нужно было растить сына.
Дом после обыска казался чужим. Письменный стол Лукаса был выдвинут, книги стояли криво, а на кухонной плитке осталась царапина от ножки стула. Я долго не могла войти в прихожую, потому что именно там отец дёрнул меня за волосы.
Однажды утром я нашла на крыльце его старую связку ключей. Полицейские оставили её в пакете с вещами. Я положила ключи в коробку и больше не возвращалась к ним.
Моя жизнь не стала лёгкой сразу.
Я училась спать короткими отрезками, сцеживать молоко между звонками юристов и разбираться в отчётах компании. В кабинете Лукаса я поставила детскую кроватку, потому что не хотела, чтобы эта комната оставалась пустой.
Через три месяца после рождения Элиаса я впервые приехала в офис транспортной компании. На стеклянной двери уже стояла моя фамилия рядом с названием фирмы. Сотрудники смотрели настороженно, ожидая, что я начну увольнять всех, кто работал с отцом.
Я сказала им:
— Я не пришла мстить. Я пришла вернуть порядок.
Мелисса пришла ко мне через пять месяцев. Она стояла у калитки, держа в руках бумажный пакет с детской одеждой.
— Я не жду, что ты меня простишь, — сказала она.
— Хорошо.
— Но я хочу вернуть всё, что осталось.
Я взяла пакет.
— Тогда начинай с правды. Всегда.
Мы не обнялись. Но я впустила её на чай.
Отца я не видела почти год.
Он прислал несколько писем. В одном писал, что болезнь и старость изменили его. В другом просил позволить ему увидеть внука. Последнее сообщение пришло в начале ноября, когда над городом пошёл первый снег.
«Я всё потерял. Дай мне шанс объясниться».
Я долго смотрела на экран, пока Элиас рисовал мелками на кухонной бумаге. Он уже говорил отдельные слова и называл медный брелок автобусом.
Я написала отцу ответ:
«Ты получишь возможность говорить с адвокатом. Но не со мной и не с моим сыном. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».
Потом заблокировала номер.
В тот вечер мы с Элиасом сидели на крыльце. Он держал маленький медный автобус двумя пальцами и пытался прокатить его по деревянной доске.
— Дом, — сказал он.
— Да, — ответила я. — Это наш дом.
Когда-то я думала, что Лукас оставил мне только стены, счета и бумаги. Теперь понимала: он оставил мне возможность самой выбрать, кого впускать в свою жизнь.
Я подняла брелок, который всю ту ночь сжимала в ладони, и повесила его на новый ключ от входной двери.
Медный автобус тихо качнулся на ветру.
И впервые дверь закрылась не от меня.
Пропустили начало?
