ЧАСТЬ 4

…— Томас Рид, — сказал доктор Мор. — Ваш деловой партнёр. Он утверждал, что выполнял распоряжения Виктора.

В палате никто не двигался.

Даже капли в прозрачной трубке будто стали падать медленнее.

Александр держал телефон у уха.

— Доктор, где Томас сейчас?

— В городе. Он много лет работает в фонде Хейсов. И, насколько я знаю, до сих пор получает деньги за молчание.

Виктор резко дёрнулся к двери, но следователь перехватил его за плечо.

— Спокойно.

— Вы не понимаете! — крикнул Виктор. — Если Томас заговорит, рухнет вся больница!

Александр посмотрел на него.

— Она должна была рухнуть пять лет назад.

Виктор замолчал.

Следователь вывел его в коридор. Там он начал звонить адвокату, требовать немедленно приехать, обещать деньги и угрожать увольнениями. Но адвокат, судя по громкой связи, ответил только один раз.

— Я больше не представляю вас, Виктор. После того, как услышал запись, я не буду участвовать в сокрытии преступления.

— Ты не имеешь права!

— Имею. И уже сообщил следователю всё, что знаю.

Связь оборвалась.

Виктор остался один среди белых стен.

Тем временем Луну перевели в палату. Лекарство подействовало, температура начала спадать. Я сидела рядом и держала её за руку, пока Александр стоял у окна.

Он не пытался приблизиться.

Наверное, боялся, что я оттолкну его.

Наверное, сам не знал, имеет ли право просить прощения за то, чего не совершал.

— Я не помнил тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Но ты всё это время была одна.

— Да.

Он опустил голову.

— Я пропустил её первые шаги?

— И первые слова. Первый день в детском саду. Ночь, когда она боялась грозы и спала у меня на груди.

Он закрыл лицо руками.

Через два дня Томас Рид пришёл в следственный отдел сам.

Он принёс документы, записи разговоров и банковские переводы. Рассказал, как Виктор подстроил аварию, чтобы заставить Александра продать свою долю в семейном фонде. После аварии Виктор спрятал брата в частной клинике, а затем перевёз в другой город, убедив врачей и самого Александра, что тот был одиноким человеком без близких родственников.

Мои письма возвращали отправителям.

Мои звонки блокировали.

А свидетельство о смерти оформили на основании поддельного заключения.

Самое страшное произошло через неделю.

Следователь включил Виктору запись его собственного разговора.

Он сидел в комнате для допросов, устало положив руки на металлический стол. На стене горела маленькая красная лампа.

Из динамика прозвучал его голос:

— Она беременна и ничего не знает. Пусть думает, что Александр умер.

Виктор вздрогнул.

Потом прозвучало:

— Он подпишет всё, если не узнает, кто он на самом деле.

Виктор опустил глаза.

— Вы слышите себя? — спросил следователь.

— Я хотел защитить фонд.

— Нет. Вы хотели получить контроль.

— Я спасал брата.

— Вы украли у него пять лет жизни.

Виктор впервые услышал собственные слова со стороны. И понял, что никакое объяснение не сделает их менее жестокими.

Он признал вину не сразу.

Сначала пытался обвинить Томаса, потом врачей, потом меня. Но записи, переводы и архивные копии не оставили ему пространства для лжи.

Через три месяца суд признал Виктора виновным в подделке документов, мошенничестве и незаконном удержании человека. Томас получил наказание за соучастие и стал главным свидетелем обвинения.

Больница Святой Марии сменила руководство.

Семейный фонд вернули Александру, но он отказался жить в доме Хейсов.

— Там слишком много комнат, в которых меня не было, — сказал он.

Мы сняли небольшую квартиру недалеко от парка.

Сначала Луна не называла его папой.

Она пряталась за моей ногой, когда он приходил, и разрешала ему только читать ей книжки на расстоянии.

Александр не торопил её.

Он приходил по средам и приносил мандарины.

Однажды Луна спросила:

— Ты правда доктор?

— Правда.

— А ты умеешь лечить разбитые сердца?

Александр посмотрел на меня.

— Нет. Но могу долго сидеть рядом, пока оно заживает.

После этого Луна впервые взяла его за руку.

Через семь месяцев я устроилась администратором в детскую клинику. Работа была непростой, но теперь я возвращалась домой не в гостиничную комнату с чужими запахами, а в квартиру, где на холодильнике висели рисунки Луны.

На одном из них были изображены три фигуры: я, Луна и высокий мужчина с огромными синими глазами.

Под рисунком детскими буквами было написано: «Мои люди».

Я не стала сразу возвращаться к Александру.

Мы учились друг другу заново.

Он не требовал прошлого и не просил забыть боль.

Иногда мы гуляли втроём по парку. Луна бежала впереди, размахивая веткой, а Александр шёл рядом со мной.

— Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь чувствовала, будто обязана меня простить, — сказал он однажды.

— Я простила тебя не за то, что случилось. Я простила себя за то, что так долго надеялась.

Он кивнул.

— А теперь?

— Теперь я просто живу.

Зимой выпал первый снег.

Луна прикрепила к волосам серебряную заколку-полумесяц, ту самую, что была с ней в больничную ночь. Она давно потеряла блеск, а один край немного погнулся, но дочь всё равно называла её счастливой.

В тот вечер мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Эвелин, я освободился. Я многое понял. Нам нужно поговорить. Дай мне шанс всё исправить».

Я знала, кто его написал.

Виктор.

Он находился в тюрьме, но всё ещё надеялся управлять чужими решениями.

Я показала сообщение Александру.

— Ответишь? — спросил он.

— Да.

Я набрала всего одну фразу:

«Ты уже сказал всё, что мне нужно было услышать».

И заблокировала номер.

Александр ничего не добавил.