ЧАСТЬ 4
— Алессия Маренци, — повторила Элиза и убрала телефон от уха.
В подвале стало так тихо, что я услышала, как с пальцев Бруно на пол упала капля крови. Он порезался о край старой страницы, но даже не заметил.
— Кто запросил копию? — спросила я.
— Сотрудница не сказала. Только имя и номер удостоверения.
Лукьян поднялся со ступеньки.
— Это невозможно. Алессия умерла.
— Умерла, — ответил Бруно. — Но её имя не должно было появиться в документах Бруси.
Я посмотрела на дочь. Она спала у меня на руках, поджав крошечные пальцы. Её разные глаза были закрыты, и от этого она казалась обычным младенцем, которому не досталось ни семейных тайн, ни чужой вины.
Но тайны уже пришли за ней.
Мы поднялись наверх. В кухне Элиза разложила бумаги на столе, придавив углы солонкой и банкой с гвоздями. Бруно стоял возле печи, держась за край столешницы. Лукьян не сводил взгляда с фотографии Алессии.
— Позвони в роддом ещё раз, — сказала я.
Элиза набрала номер.
— Это София Маренци. Да, я мать Бруси. Кто предъявил удостоверение? Понимаю. Запишите фамилию.
Она слушала, а я считала удары собственного сердца.
— Мужчина. Около пятидесяти лет. Представился нотариусом. У него была доверенность от… — Элиза замолчала. — От Бруно Рицци.
Лукьян медленно повернулся к деду.
— Ты запросил копию?
— Нет.
— Тогда кто получил доступ к твоей доверенности?
Бруно ничего не ответил.
Элиза вытащила из папки ещё один лист, прикреплённый ржавой скрепкой.
— Я не всё показала вам в подвале. В книге приёма есть запись о переводе денег. Бруно заплатил человеку по имени Витторио Сальви, чтобы Алессию вывезли из клиники. Но Витторио не был спасателем.
Бруно медленно сел.
— Он работал на моего отца.
— И через два дня после перевода купил билет на корабль, — сказала Элиза. — Вместе с женщиной, которая называла себя Алессией.
Лукьян схватил край стола.
— Ты хочешь сказать, что моя сестра могла быть жива?
— Я хочу сказать, что Бруно никогда не видел её тела, — ответила Элиза.
Я смотрела на деда. Он постарел за несколько минут.
— Почему ты молчал?
— Потому что через неделю после этого погибли Андреа и Марко. Я нашёл тебя в больнице и понял, что люди твоего прадеда всё ещё ищут девочку. Мне сказали: если я начну задавать вопросы, погибнешь и ты.
— И ты поверил?
— Я видел тела твоих родителей.
Его голос сорвался.
— Я видел, как их машина горела. После этого я перестал верить в смелость и начал верить только в страх.
Лукьян ударил кулаком по столу. Банка с гвоздями опрокинулась, железо рассыпалось по полу.
— А потом ты растил её, зная, что её мать может быть жива?
— Я растил её, потому что она была жива точно.
— Это не ответ!
Бруно достал из кармана старые часы на кожаном ремешке. Стрелки остановились на двух часах семнадцати минутах.
— Алессия подарила их мне в день, когда родилась София. Когда она исчезла, часы нашли у Витторио. Я думал, что это всё, что осталось. Через двадцать лет мне пришло письмо без обратного адреса. Внутри была фотография девочки с разными глазами и дата рождения. Я решил, что это подделка.
— А Лука? — спросила я.
— Лукьян пришёл ко мне после этого письма. Я испугался, что его ведут. Поэтому сказал ему, будто ты его племянница. Я хотел оттолкнуть его от тебя.
Лукьян усмехнулся без радости.
— Ты оттолкнул меня от женщины, которую я любил. Я подумал, что она знает правду и скрывает её от меня.
Я посмотрела на него.
— Поэтому ты исчез?
— Я хотел найти доказательства. Но у меня не было денег, ни одного честного имени и человека, которому я мог бы верить. Когда узнал о Бруси, вернулся. Я не знал, как войти в твою жизнь после того, что сделал.
Мне хотелось закричать на него. Ударить. Потребовать все пропущенные ночи и каждое объяснение. Но Бруси зашевелилась, и я лишь поправила одеяло на её плече.
— Ты должен был сказать мне правду, — произнесла я.
— Да.
— Не «да»! Ты должен был остаться рядом!
— Я знаю.
Это было единственное честное слово за весь день.
Телефон Элизы снова зазвонил. На этот раз звонила сотрудница роддома.
Элиза включила громкую связь.
— Женщина, которая забрала копию, снова пришла, — сказала сотрудница. — Она просит передать Софии, что её мать ждёт у старой клиники на улице Верди.
У меня подкашились ноги.
— Вы видели её лицо?
— Да.
— Она похожа на Алессию?
В трубке повисла пауза.
— У неё такие же глаза, как у вашей дочери.
Через сорок минут мы остановились у заброшенной клиники. Дождь бил по капоту, вывеска скрипела над входом, а в окне второго этажа горел свет.
Бруно хотел идти первым, но я остановила его.
— Больше никто не будет решать за меня.
Он кивнул.
Внутри пахло пылью и хлоркой. На стенах ещё висели выцветшие плакаты о материнстве. Мы прошли в бывший кабинет заведующего.
У стола стояла женщина в тёмном пальто.
Она была старше меня примерно на тридцать лет. Волосы поседели, лицо осунулось, но глаза нельзя было не узнать.
Левый — голубой.
Правый — почти чёрный.
Лукьян издал тихий звук, будто его ударили в грудь.
— Алессия?
Женщина повернулась к нему.
— Я не имею права на это имя, — сказала она. — Но другого у меня не осталось.
Бруно сделал шаг вперёд.
— Ты жива.
— Благодаря тебе — нет. Вопреки тебе.
Она достала из сумки папку. На обложке была приклеена выцветшая больничная бирка. Та самая, которую я видела в коробке Элизы.
— Витторио вывез меня из клиники, но не спас. Он держал меня в закрытом доме, пока мой отец не забрал документы. Я сбежала через год. Потом узнала, что вы все считаете меня мёртвой.
— Почему ты не вернулась? — спросил Лукьян.
— Потому что у меня не было сил снова стать чьей-то дочерью. А потом я увидела Софию.
Я почувствовала, как в груди сжалось сердце.
— Где?
— В газете. На фотографии школьного спектакля. Ты улыбалась так же, как я в твоём возрасте.
Бруно опустил голову.
— Я искал тебя.
— Нет. Ты искал оправдание тому, что сделал.
Он принял эти слова, не защищаясь.
Алессия протянула папку мне.
— Здесь свидетельство о твоём рождении, настоящие записи клиники и письмо, которое я написала тебе двадцать семь лет назад. Я не отправила его. Боялась, что за тобой следят.
— А теперь зачем пришла?
Она посмотрела на Бруси.
— Потому что имя моей дочери уже использовали, чтобы добраться до твоей. Твой прадед умер, но его люди не исчезли. Они хотят получить документы на клинику и доказать, что ты незаконно усыновлена. Тогда всё имущество, связанное с медицинским фондом, перейдёт им.
Бруно резко поднял голову.
— Фонд оформлен на Софию.
— Именно поэтому они запросили свидетельство Бруси. Им нужна связь между вами.
Элиза раскрыла папку на последней странице.
Там стояла подпись нотариуса и дата следующего утра.
— Завтра они придут за фондом, — сказала она. — Но если София подпишет отказ, они заберут всё.
Я посмотрела на Бруно.
— А если не подпишу?
— Тогда они опубликуют историю о том, что ты самозванка, — ответила Алессия. — И начнут давить через ребёнка.
Лукьян шагнул ко мне.
— Я не позволю им подойти к Бруси.
— Ты уже однажды исчез, — сказала я.
— Тогда я бежал от страха. Сейчас я знаю, от чего бегу.
Алессия достала из папки небольшой медный жетон. На нём была выцарапана буква «С».
— Это лежало в кармане твоего отца, когда он погиб. Он хотел передать его Бруно. Внутри полая полость.
Она поддела край ногтем. Из жетона выпала крошечная свёрнутая полоска бумаги.
Бруно развернул её под светом настольной лампы.
На бумаге был список имён и счетов. В самом низу стояла фамилия человека, который двадцать семь лет подписывал документы от имени фонда.
Бруно прочитал её и сжал лист.
— Витторио умер, — сказал он.
— Зато его сын жив, — ответила Алессия. — И он нотариус, который завтра придёт к Софии.
Утром мы пришли в фонд всей семьёй. Не той, которую я знала раньше, а настоящей — запоздалой, искалеченной, собранной из правды и вины.
Нотариус вошёл ровно в девять. Он улыбался, пока не увидел Алессию.
— Это невозможно, — сказал он.
— Сегодня это слово уже принадлежит не вам, — ответила я.
Он попытался развернуться, но Лукьян положил ладонь на стол.
Элиза открыла книгу приёма. Алессия достала оригиналы. Бруно передал мне список счетов.
Нотариус смотрел на бумаги, пока его улыбка не стала похожа на судорогу.
— Вы не понимаете, что делаете, — прошептал он.
— Понимаю, — сказала я. — Я возвращаю себе имя.
Он потерял фонд в тот же день. Не из-за громкого наказания, а потому что все его подписи оказались бесполезны перед живым свидетелем, оригиналами и счетами, которые он сам попытался спрятать в нотариальном архиве.
Бруно передал управление фондом мне и Алессии поровну. Лукьян отказался от денег, но взял на себя восстановление детского отделения.
А я оставила старую клинику открытой.
Не ради фамилии.
Ради тех детей, которых когда-то пытались превратить в чужие документы.
Через неделю Алессия впервые взяла Бруси на руки. Она плакала, но не отворачивалась от её глаз.
— Она похожа на нас, — сказала она.
— На всех нас, — ответила я.
Бруно стоял рядом, сжимая свои остановившиеся часы. Я забрала их у него и завела стрелки.
— Почему ты оставил их на двух семнадцати? — спросила я.
— В это время я впервые увидел тебя в больнице.
— Нет, — сказала я. — В это время ты должен был начать говорить правду.
Он кивнул.
Потом положил часы рядом с колыбелью Бруси, где на дубовой спинке ещё оставались следы его наждачной бумаги.
Лукьян подошёл ко мне, но не коснулся.
— Можно мне остаться?
Я посмотрела на него долго.
— Остаться — это не войти в дом. Это приходить, когда трудно, и не исчезать, когда страшно.
— Я буду.
— Тогда начни с завтрашнего утра. В отделении нужна новая проводка.
Он улыбнулся впервые за всё время.
— Я приду с инструментами.
— И с правдой.
— С ней тоже.
Бруси проснулась и открыла глаза. Один был голубым, второй тёмным, как мокрый камень. Алессия наклонилась к ней, а Бруно впервые за много лет не стал отводить взгляд от прошлого.
Он взял со стола остановившиеся часы, приложил их к уху и прошептал:
— Теперь пусть идут.
Пропустили начало?
