ЧАСТЬ 4

— В больнице нашли третью запись о рождении. И в ней указано, что наша мать не была твоей матерью.

Я не сразу поняла смысл слов.

В гараже пахло железом, дождём и старым бензином. На стене крутилась маленькая лопасть вентилятора, перебрасывая воздух с места на место.

— Третья запись? — переспросила я.

Нейт кивнул.

— Архивариус нашёл её сегодня утром. В тот же день, когда я забирал коробки из дома.

Лука смотрел на меня, будто боялся, что я исчезну прямо перед ним.

— Это невозможно, — сказал он. — В письме было написано о двух детях.

— В письме твоей приёмной матери, — ответил Нейт. — Не в больничной карте.

Я протянула руку к телефону.

— Дайте мне поговорить с архивариусом.

Женщина назвалась Маргарет Холл. Её голос звучал устало и сухо, как бумага, которую слишком часто перелистывали.

— Миссис Кристен, я не могу пересказать вам сведения по телефону, но могу сказать одно: в журнале родильного отделения за двадцать второе ноября указаны три ребёнка женского пола.

Я перестала дышать.

— Три девочки?

— Да.

— Но в документах моей матери указаны только я и Лука.

— В документах вашей матери — да. В больничном журнале — трое.

— Кто третья?

— Имя зачёркнуто. Рядом стоит отметка о передаче ребёнка в другое учреждение.

В трубке зашуршали страницы.

— Но есть ещё одна запись. Через шесть недель ребёнка забрали люди, не имеющие отношения к вашей семье.

Лука накрыл ладонью рот.

— Моя мать? — спросил он.

— Нет, — сказала Маргарет. — Ваша приёмная мать получила мальчика. Третьим ребёнком была девочка.

Связь оборвалась после того, как архивариус назвала адрес учреждения. Он находился в соседнем округе, в старом доме, который много лет назад закрыли после пожара.

Я опустила телефон.

— Мама отдала не одного ребёнка.

— Похоже на то, — сказал Нейт.

Лука отступил к верстаку. Его локоть задел металлическую кружку, и она с грохотом упала на бетон.

— Значит, у нас есть ещё сестра.

— Или человек, который всю жизнь думал, что он единственный ребёнок, — сказала я.

Нейт встал.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Он замер.

Мне впервые за долгое время пришлось посмотреть ему прямо в глаза и не искать оправдание ни для него, ни для себя.

— Я хочу поехать с Лукой, — сказала я. — А ты должен ответить на мой вопрос.

— Какой?

— Почему ты не показал мне письмо сразу?

Нейт провёл рукой по лицу.

— Потому что был уверен, что ты уйдёшь к нему.

— Ты не мог знать, что он мой брат.

— Я не знал. Я видел только женщину, которая перестала хотеть меня, но ожила рядом с другим мужчиной.

— И поэтому решил исчезнуть?

— Я хотел, чтобы ты наконец заметила, что теряешь меня.

— Ты не оставлял мне выбор. Ты строил ловушку из молчания.

Он сжал губы.

— Да.

Это короткое признание оказалось тяжелее любых объяснений.

— Я тоже виновата, — сказала я. — Я использовала усталость как ширму. Отталкивала тебя, потому что не хотела признаться: я больше не чувствую себя в нашем браке живой. А потом позволила Луке стать красивым доказательством того, что со мной всё ещё что-то происходит.

Лука тихо произнёс:

— Я тоже должен был сказать правду раньше.

— Почему не сказал?

— Потому что боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь не брата, а чужого человека, который пришёл с чужой историей.

Я подошла к нему.

— Я именно это и увидела в тот вечер.

Он кивнул, принимая удар.

— Но теперь вижу больше.

Нейт опустил голову.

— Что будет с квартирой? — спросила я.

— Я откажусь от неё.

— Не ради меня.

Он поднял глаза.

— Ради себя. Я больше не хочу спать в грузовике и ждать, пока ты проверишь, замечу ли я твоё отсутствие. Если мы останемся вместе, это будет не потому, что я устроил тебе испытание.

— А если не останемся?

— Тогда я заберу Гуса и буду платить свою часть ипотеки, пока мы не решим, что делать с домом.

Он говорил спокойно, но под его ногтями оставалась чёрная смазка, а пальцы дрожали.

Я поняла: он не стал внезапно другим человеком. Он просто перестал прятать страх за холодностью.

Через два часа мы с Лукой стояли у закрытого здания бывшего детского учреждения. Кирпичная стена была покрыта копотью. На ржавой табличке ещё читалось название, выцветшее от времени.

Смотрительница жила в соседнем доме. Она открыла нам после третьего стука, держа в руках связку ключей.

— Вы дети Елены Воронцовой? — спросила она.

Я и Лука переглянулись.

— Откуда вы знаете?

Женщина достала из шкафа маленькую жестяную коробку. На крышке была нарисована жёлтая птица.

— Ваша мать приходила сюда много лет назад. Не одна.

— С кем? — спросил Лука.

Смотрительница посмотрела на меня.

— С третьей девочкой.

У меня онемели пальцы.

— Она жива?

— Если вы ищете её, вам нужно ехать в больницу Святой Агнессы. Она работает там уже двадцать лет.

— Кто она? — спросила я.

Смотрительница открыла коробку и достала маленький пластиковый браслет новорождённой. На нём были выцветшие буквы.

«Кристен Воронцова».

Я почувствовала, как Лука схватил меня за локоть.

На браслете стояло моё имя.

— Но я была у матери, — прошептала я.

Смотрительница покачала головой.

— Нет. Ваша мать забрала другую девочку, а вам дала её имя.

Я отшатнулась.

Всю жизнь я считала себя Кристен Воронцовой. Училась под этим именем. Выходила замуж. Подписывала договоры. Отвечала на звонки.

Но имя, которое я носила, могло принадлежать не мне.

В больнице нас встретила пожилая медсестра по имени Рут. Она выслушала нас в кабинете, где на стене висели фотографии выпусков, а на подоконнике стоял стеклянный стакан с засохшими цветами.

— Я помню ту ночь, — сказала Рут. — Ваша мать пришла за ребёнком через шесть недель после родов.

— За мной? — спросила я.

— За девочкой из соседней палаты. У неё были проблемы с сердцем. Елена сказала, что это её дочь.

Лука побледнел.

— А где была настоящая дочь Елены?

Рут посмотрела на меня.

— В её руках.

Комната поплыла.

— Значит, я не её дочь?

— Вы её дочь, — сказала Рут. — Но не та, кого она забрала домой в ту ночь.

Я вцепилась в край стола.

— Почему она поменяла детей?

Рут долго молчала.

— Потому что ваша сестра умирала. Елена не смогла оставить её в больнице. Она забрала больного ребёнка, а вас отдала семье, которая могла вас вырастить. Потом всю жизнь боялась признаться.

Лука закрыл глаза.

— Она спасла одну и потеряла другую.

— Она спасла девочку, которая не была её дочерью, — сказала Рут. — А свою дочь отдала людям, которых почти не знала.

В этот момент зазвонил мой телефон.

Нейт.

— Я нашёл в доме коробку с письмами, — сказал он. — Там есть имя женщины, которую Елена называла «моей Кристен».

Я посмотрела на пластиковый браслет.

— Нейт, не читай их один.

— Почему?

— Потому что это уже не только моя история.

Он помолчал.

— Я буду ждать вас дома.

После разговора Лука спросил:

— Ты вернёшься к нему?

Я не знала, что ответить.

Я вернулась в дом поздно ночью. Нейт сидел за кухонным столом, а перед ним лежала коробка с письмами. Гус положил голову ему на колени. На столе стояла кружка с моим именем, которую я подарила Нейту в первый год брака.

— Я не хочу читать письма сегодня, — сказала я.

— Я тоже.

Я села напротив.

— Ты всё ещё хочешь уйти?

— Я хочу перестать жить рядом с тобой как человек, которого терпят.

— А я хочу перестать заставлять тебя угадывать, нужна ли ты мне.

Он кивнул.

— Это не обещание, что мы всё исправим.

— Нет.

— И не прощение за всё.

— Я понимаю.

Я посмотрела на его руки. На большом пальце осталась тонкая белая полоска от муки — он, видимо, готовил хлеб, пока ждал меня.