Я отказалась вводить капитану морпехов ещё один препарат, но после моего решения главный врач побледнел

Главный врач объявил, что я убила капитана, пока его тело лежало под белой простынёй и прибор непрерывно выводил одну прямую линию.

Ещё секунду назад Томас Галлахер выгибался на каталке, словно его обжигали изнутри. Теперь он лежал неподвижно. Его лицо стало почти восковым, а на шее под кожей проступали тонкие голубоватые прожилки.

— Он мёртв, — выкрикнул доктор Эванс. — Харрисон, что ты ему ввела?

Я не ответила.

В ушах стоял металлический звон. Пальцы всё ещё ощущали холод шприца, хотя я уже бросила его в лоток. Шесть бойцов у стены смотрели на меня так, будто я только что предала их командира.

Мастер-старшина Хатчинсон шагнул к каталке.

— Томас?

Ответом ему был ровный сигнал прибора.

— Отойдите! — приказал Эванс. — Всем отойти от пациента!

Он сорвал с крючка набор для реанимации. Медсестра у стены подала ему электроды, но я не двигалась. Я смотрела не на экран, а на левую руку Галлахера.

После введения препарата мышцы расслабились мгновенно. Слишком мгновенно. Но зрачки не расширились, как при настоящей остановке сердца. А на запястье под грязью виднелась слабая пульсация.

Я схватила его руку.

— Подождите.

Эванс резко повернулся.

— Не трогайте его!

— Здесь есть пульс.

— Это мышечное подёргивание.

— Нет. Слабый, но есть.

Он прижал пальцы к шее Галлахера. На его лице промелькнуло раздражение, затем сомнение. Прибор продолжал пищать, и этот звук давил на грудь сильнее, чем любой крик.

— Зарядить дефибриллятор, — сказал он.

— Нельзя! — я перехватила его запястье. — У него не остановка сердца.

— Ты уже достаточно сделала.

— Посмотрите на кожу. Сосудистая реакция усиливается, но сердце не остановилось. Препарат заблокировал нервно-мышечные импульсы, а датчик потерял сигнал из-за спазма и плохого контакта.

Эванс вырвал руку.

— Уберите её от меня.

Я сорвала один электрод. Под ним кожа была холодной, но не серой. На мониторе появилась неровная кривая.

В палате кто-то резко вдохнул.

— Есть электрическая активность, — прошептала молодая медсестра.

— И давление падает, — сказал другой врач.

— Значит, вы ошиблись, — произнес Хатчинсон, глядя на Эванса.

Главный врач стиснул челюсть.

— Продолжаем протокол.

— Нет, — сказала я. — Нам нужно убрать осколок и прекратить воздействие вещества.

— Какого вещества? — Эванс почти рассмеялся. — Ты видишь яд сквозь кожу?

— Я вижу симптомы.

Я снова посмотрела на рану. Голубоватая сетка уже поднялась к паху. Сладковатый химический запах стал сильнее. Он напоминал не лекарство, а переспелые плоды, оставленные в закрытом металлическом ящике.

Хатчинсон повернулся к агенту Миллеру, стоявшему у двери.

— Вы говорили, что это обычное ранение.

Миллер не ответил.

— Где именно они были? — спросила я.

— Это засекречено.

— Тогда засекретите и его смерть, когда он перестанет дышать.

В этот момент у дальней стены один из бойцов, совсем молодой, пошатнулся и схватился за металлический столик. На его перчатке выступила кровь.

Я заметила это первой.

— У него тоже поражение.

Все обернулись.

Молодой боец побледнел.

— Это не моё. Я не ранен.

— Покажите руку.

— Я сказал, что всё в порядке.

Хатчинсон рванул застёжку на его перчатке. На ладони виднелась такая же тонкая голубая линия.

В палате стало тесно от страха.

Я поняла: дело было не только в осколке. Но прежде чем успела объяснить, дверь распахнулась, и в палату вошла женщина в форме военной разведки с узкой чёрной папкой в руках. Она посмотрела на Галлахера, затем на меня и произнесла:

— Если капитан умрёт, никто не должен узнать, что произошло в джунглях…

Она положила руку на застёжку папки и начала её открывать…

ЧАСТЬ 2

Она положила руку на застёжку папки и начала её открывать…

— Закройте её, — сказал Хатчинсон.

Женщина даже не взглянула на него.

— Я майор Лора Кин. Эта операция находится под особым контролем.

— Здесь больница, а не штаб, — ответил он. — И мой командир ещё жив.

— Именно поэтому вам следует молчать.

Я услышала, как у меня за спиной кто-то уронил металлический зажим. Звук показался оглушительным.

— Вы знали о заражении? — спросила я.

Кин открыла папку. Внутри лежали карты, фотографии тропических растений и несколько пластиковых пакетов с маркировками.

— Я знала, что в районе операции использовалось химическое оружие неизвестного состава.

Эванс резко повернулся к ней.

— Химическое оружие?

— Не здесь, доктор. И не при персонале.

— Он умирает у вас на глазах, — сказала я. — Если хотите секретности, сначала дайте мне сведения, которые помогут его спасти.

Кин посмотрела на меня с холодным вниманием.

— Капитан получил осколочное ранение.

— Это вы уже говорили. Но почему у него сладкий запах от раны? Почему сосуды окрашиваются голубым? Почему наркотик усилил судороги? И почему у бойца без ранения появилась такая же реакция?

В палате воцарилась тяжёлая пауза.

На каталке Галлахер вдруг дёрнул пальцами. Его губы зашевелились, но звук не вышел. Я наклонилась к нему.

— Томас, вы меня слышите?

Его веки дрогнули.

— Не давайте ему говорить, — приказала Кин.

— Вы не врач.

— А вы не имеете допуска к материалам операции.

— Мне не нужен допуск, чтобы увидеть, что ваш человек умирает.

Хатчинсон сжал кулаки.

— Майор, говорите всё.

Кин посмотрела на него.

— В джунглях группа попала под обстрел возле заброшенной лаборатории. В воздухе был распылён токсин, который воздействует на нервные окончания и сосуды. Мы не подтвердили его состав.

— А осколок? — спросила я.

— Обычный металл.

— Нет.

Я указала на рану. Края повреждения покрывала тонкая маслянистая плёнка. Я видела похожую реакцию много лет назад, когда работала с пациентом, доставленным с островов. Тогда врачи решили, что это тяжёлая аллергия. Пациент умер за семь минут после введения сильного обезболивающего.

Я запомнила его кожу. И этот запах.

— Токсин находится на осколке, — сказала я. — Он попал в кровь вместе с металлом.

Эванс нахмурился.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ваши лекарства не снимают боль. Они блокируют обычные пути передачи сигналов, а токсин продолжает возбуждать периферические нервы. Поэтому он кричал сильнее после каждой дозы.

— Ты утверждаешь, что спасла его самовольным введением препарата?

— Я утверждаю, что остановила спазмы достаточно, чтобы он не разорвал мышцы и не задохнулся.

— А сердце?

— Работает.

Эванс посмотрел на монитор. Кривая оставалась слабой, но стабильной.

Я попросила хирургический зажим и стерильный контейнер.

— Нужно извлечь металл немедленно.

— Без снимка? — возразил Эванс.

— Пока мы будем ждать, вещество продолжит поступать в кровь.

Хатчинсон уже наклонился к инструментальному столу.

— Делайте.

Кин схватила его за локоть.

— Вы не понимаете, что поставлено на карту.

— Понимаю. На карте жизнь моего капитана.

Под местным обезболиванием, которое я настояла не вводить в обычной дозе, Эванс раздвинул края раны. В глубине блеснул рваный кусок металла.

Но рядом с ним обнаружилась тонкая прозрачная капсула размером с рисовое зерно.

Эванс застыл.

— Это не часть боеприпаса.

Кин побледнела.

Молодой боец у стены отступил на шаг.

— Я не видел никакой капсулы.

— Потому что её подложили, — сказал Галлахер.

Его голос был хриплым, почти беззвучным, но все услышали.

Я посмотрела на него.

— Кто?

Капитан попытался поднять руку. Хатчинсон наклонился ближе.

— Томас, не напрягайтесь.

— Внутри… был не враг, — выдавил Галлахер. — Мы нашли человека…

Монитор вдруг начал быстро менять ритм. Кин достала из кармана телефон, взглянула на экран и резко убрала его.

— Мы прекращаем лечение и переводим пациента, — сказала она.

— Куда? — спросила я.

— В военный госпиталь.

— Он не переживёт перевозку.

Кин наклонилась к моему уху.

— Если вы извлечёте капсулу и запишете её в историю болезни, погибнут не только ваши документы. Погибнут люди, которых вы даже не знаете.

И тогда молодой боец вдруг сорвал с шеи цепочку, на которой висел маленький медальон, и высыпал на ладонь ещё одну капсулу.

— Их было две, — сказал он. — И я знаю, кто положил первую…

ЧАСТЬ 3

— Их было две, — сказал он. — И я знаю, кто положил первую…

Все повернулись к нему.

Молодого бойца звали Итан Коул. Его лицо дрожало, но голос становился твёрже.

— Говори, — приказал Хатчинсон.

Кин шагнула к нему.

— Коул, немедленно замолчите.

— Я больше не буду молчать, майор.

Итан бросил капсулу на стальной столик. Она звякнула и покатилась к моим инструментам.

— После взрыва мы нашли лабораторию. Там был гражданский специалист, доктор Матео Салазар. Он сказал, что токсин распылили не нападавшие. Его привезли туда люди из нашей группы.

Эванс поднял голову.

— Что ты говоришь?

— Капитан хотел вывести Салазара. Майор Кин приказала оставить его.

Кин ударила ладонью по столу.

— Ты не понимаешь, что видел.

— Я видел, как вы достали из ящика капсулы. Видел, как одну вложили в осколок перед эвакуацией.

В палате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Хатчинсон медленно повернулся к Кин.

— Вы заразили его намеренно?

— Я не прикасалась к капитану.

— Тогда кто?

Итан посмотрел на агента Миллера.

— Он.

Миллер впервые изменился в лице.

— Это ложь.

— Вы сказали, что капсула нужна для доставки образца. Потом приказали мне забыть, что я видел.

— Ты был без сознания после взрыва.

— Но не до него.

Я посмотрела на Галлахера. Его веки были приоткрыты, дыхание оставалось тяжёлым.

— Почему капсула оказалась в его ране?

Итан ответил не сразу.

— Потому что капитан нашёл Салазара живым и собирался вывести его. Они не хотели, чтобы специалист рассказал, кто финансировал лабораторию.

Кин сжала папку.

— Лаборатория производила вещество для уничтожения нервной системы. Если эта информация выйдет наружу, начнётся международный скандал.

— Уже начался, — прошептал Галлахер.

Он поднял глаза на Кин.

— Ты сказала, что образец уничтожен.

— Томас, вы под действием токсина.

— Я помню всё.

Я попросила Эванса продолжить операцию. Он молча подал мне зажим.

Капсула лежала рядом с осколком, и от неё исходил тот же сладкий запах. Мы извлекли оба предмета и немедленно запечатали их.

Через несколько минут голубые прожилки перестали подниматься по ноге Галлахера. Его пульс стал ровнее.

Эванс смотрел на контейнер.

— Невероятно. Если бы мы ввели паралитик, токсин продолжил бы поражать мозг.

— Он умер бы, не имея возможности дышать, — сказала я.

Главный врач взглянул на меня.

— Ты должна была немедленно остановить меня.

— Я пыталась.

— Нет. Ты сделала больше.

Кин резко достала из папки один лист.

— Этот образец принадлежит военной лаборатории, и никто не имеет права его изымать.

Хатчинсон шагнул к ней.

— Вы уже потеряли право приказывать.

— Вы не понимаете, что капитан сделал. Он нарушил приказ и вывел Салазара. Из-за него вся операция оказалась под угрозой.

Галлахер с трудом повернул голову.

— Потому что приказ был преступлением.

Кин побледнела.

— Где Салазар? — спросила я.

Итан опустил взгляд.

— Мы думали, что он погиб.

Миллер резко схватил его за плечо.

— Довольно.

Хатчинсон оттолкнул его.

— Не трогайте бойца.

На телефон Кин снова пришло сообщение. На этот раз она не успела спрятать экран. Я увидела короткую строку: «Если Галлахер очнётся, уничтожить второй контейнер и свидетеля».

— Кто вам это пишет? — спросила я.

Кин быстро убрала телефон.

Но Галлахер уже услышал.

— Второй контейнер, — прошептал он. — Он не здесь.

Итан побелел.

— Майор… вы говорили, что второй образец остался в джунглях.

Кин посмотрела на дверь.

А затем из коридора донёсся крик дежурной санитарки:

— В приёмном покое мужчина спрашивает капитана Галлахера! Он назвался доктором Салазаром…

Кин закрыла глаза, будто получила удар.

Галлахер попытался подняться, но я удержала его за плечо.

— Не двигайтесь.

Он посмотрел на меня.

— Абигейл, если Салазар здесь, значит, за ним пришли…

В коридоре погас свет. И сразу после этого кто-то запер двери травматологического отделения снаружи…