ЧАСТЬ 4
— Кому он отправил копию? — спросил я.
Энцо не ответил сразу. В банковском коридоре гудел старый кондиционер, а за стеклянной дверью охранник нервно поглядывал на нашу компанию.
— Себастьяну, — повторил он. — Но тот файл был не пустым. Там указано, куда ушли последние деньги.
Себастьян резко выхватил телефон из его руки.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю достаточно, — сказал Энцо.
На экране была фотография страницы. В верхней строке стояло название фонда, зарегистрированного в другом городе. Ниже — даты переводов и сумма, от которой у меня сжалось горло.
Деньги ушли не на долги Ребеки.
Они ушли на оплату лечения Луиса Сантоса.
Я посмотрел на Энцо.
— Твой отец не погиб сразу?
— Нет. После аварии он был жив. Его отвезли в частную клинику. Врач сказал, что шансы были. Но через двое суток счёт перестали оплачивать.
Виктория медленно повернулась к Ребеке.
— Ты знала?
Ребека стояла у стены, прижимая ладонь к груди.
— Я не знала, что он всё ещё жив.
Себастьян бросил на неё короткий взгляд. В нём не было ни сочувствия, ни страха. Только раздражение.
— Ты знала, что нужно было сделать.
Эта фраза ударила по ней сильнее любого признания.
— Ты сказал, что Луис умер, — прошептала Ребека.
— Так было проще.
Энцо отступил, будто его толкнули.
— Он умер через два дня после перевода. Мой отец всё это время пытался дозвониться вам, господин Крус.
— Я не обязан оправдываться перед сыном бухгалтера.
— Нет, — сказал я. — Но ты обязан оправдаться перед теми, кто владеет компанией.
Утром в главный офис пришли члены совета директоров. Не по моему приказу. Их вызвал Аро́льдо, который ещё ночью отправил им копии документов из сейфа.
В стеклянном зале пахло кофе и нагретой бумагой. На стене висел портрет моей матери. Под ним Себастьян много лет принимал решения, пока я мотался между странами и считал, что доверие можно заменить удобством.
— Вы не имеете права собирать совет без уведомления, — сказал Себастьян.
— Имеем, — ответила финансовый директор Инес. — Контрольный пакет не передан. А ваши распоряжения уже привели к убыткам.
Ребека сидела рядом со мной, но между нами оставалось расстояние, которого не измерить столом.
Себастьян достал папку.
— У меня есть доказательство, что Алехандро не способен управлять компанией. Он месяцами отсутствовал, не интересовался дочерью и подписывал документы, не читая.
Он положил перед советом мои старые подписи.
Я не стал спорить.
— Это правда, — сказал я. — Я был плохим отцом. Но эти бумаги не дают ему права красть деньги и распоряжаться судьбой моей дочери.
Виктория поднялась со своего места.
— Я хочу сказать сама.
Её голос дрожал, но не ломался.
— Я не больна. Я не опасна. Я не отказывалась от отца. Мне годами говорили, что он не хочет меня видеть. А ему говорили, что я не хочу видеть его. Мама и Себастьян сделали так, чтобы мы оба поверили в эту ложь.
Ребека закрыла глаза.
Инес открыла последнюю папку. Там лежал документ с подписью Ребеки — согласие на перевод Виктории в закрытое учреждение без уведомления отца.
— Я подписала его, — сказала Ребека. — Но не отправила.
— Почему? — спросил я.
Она посмотрела на Викторию.
— Потому что в последний момент поняла, что она действительно может исчезнуть. Не из дома. Из моей жизни навсегда.
Виктория долго молчала.
— Ты поняла это слишком поздно.
Эти слова оказались страшнее крика.
Совет немедленно заморозил полномочия Себастьяна и назначил независимую проверку счетов. Ребека сама передала им пароли от скрытого фонда, где хранились деньги, выведенные из компании. Она не просила прощения и не пыталась назвать себя жертвой.
— Я верну всё, что осталось, — сказала она. — А остальное продам из личного имущества.
— Ты понимаешь, что потеряешь дом? — спросил Себастьян.
— Я уже потеряла его, когда позволила превратить его в место, где моя дочь боялась спать.
Он рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Ты думаешь, он простит тебя?
Я ответил за себя:
— Нет.
Ребека вздрогнула.
— Но Виктория должна получить выбор. Не ты, не я и не совет.
Себастьяну пришлось уйти из компании в тот же день. Его долю выкупили по остаточной стоимости, потому что договоры, подписанные им через подставные фирмы, уничтожили её рыночную цену. Он потерял именно то, ради чего годами строил ловушку: возможность распоряжаться чужими деньгами и называться хозяином.
Ребека продала украшения, машину и загородный дом. Деньги пошли на лечение тех сотрудников, чьи накопления исчезли вместе с её схемой. Оставшуюся сумму она передала семье Луиса.
Она не переехала ко мне.
Виктория тоже не вернулась в прежнюю спальню. Она выбрала небольшую квартиру рядом с университетом, а я впервые не стал решать за неё, где ей жить. Мы договорились встречаться по воскресеньям в старой пианинной мастерской, которую моя мать когда-то открыла для детей сотрудников.
В первый такой день Виктория положила на крышку пианино деревянный ящик Марии.
— Я хочу, чтобы здесь хранились письма тех детей, которых никто не слушает, — сказала она.
— Тогда тебе понадобится большой ящик.
— Я знаю.
Мария стала заведовать мастерской. Аро́льдо приходил по утрам и ворчал на каждого, кто ставил чашку на ноты. Энцо принял работу в компании не как наследник и не как спаситель, а как человек, который лучше всех знал, где искать украденные следы.
Через неделю он принёс мне последнюю страницу книги Луиса.
— Почему ты не показал её сразу? — спросил я.
— Потому что там было ещё одно имя.
Я прочитал строку и увидел фамилию человека, который много лет утверждал, что ничего не знал о переводах. Это был не Себастьян и не Ребека. Это был прежний председатель совета — тот, кто когда-то убедил меня оставить управление компанией друзьям, пока я буду строить филиалы за границей.
Инес уже готовила документы, чтобы вернуть деньги, но я остановил её.
— Не прячьте это от сотрудников, — сказал я. — Пусть знают, за что мы платили такую цену.
— Даже если из-за этого компания потеряет доверие? — спросила она.
— Доверие, которое держится на молчании, уже потеряно.
В тот вечер Ребека пришла в мастерскую. Она стояла у входа с маленьким бумажным пакетом. Внутри лежал золотой браслет моей матери.
— Мария сказала, что ты хранил его, — произнесла Ребека.
— Нет. Она хранила его для меня.
— Я знаю.
Она протянула браслет Виктории.
— Твоя бабушка хотела, чтобы он достался тебе в восемнадцать. Я спрятала его, потому что боялась, что ты станешь самостоятельной и больше не будешь зависеть от меня.
Виктория не взяла подарок сразу.
— Ты хочешь, чтобы я простила тебя?
— Я хочу, чтобы ты не несла мою вину дальше.
Дочь посмотрела на неё, потом на меня.
— Я не обещаю тебе близости.
— Я понимаю.
— И не буду называть это ошибкой. Это был выбор.
Ребека кивнула. Её плечи опустились, но она не стала плакать и не попросила обнять её.
Виктория всё-таки взяла браслет.
— Я приму его не как извинение. Как вещь бабушки.
— Так честнее, — ответила Ребека.
Когда она ушла, Виктория села за пианино. На первой ноте пальцы у неё дрогнули. Я стоял рядом и держал деревянный ящик, полный писем, которые слишком долго не доходили до адресата.
— Папа, — сказала она, не оборачиваясь. — На этот раз останешься до конца?
Я положил ящик на край инструмента.
— До последней ноты.
Она начала играть, а золотой браслет тихо звякнул на её запястье, будто кто-то наконец ответил на письмо, написанное семнадцать лет назад.
Пропустили начало?
