Я поднял дочь служанки из-за мусорных баков, а после её шёпота хозяйка поместья побледнела

Я нашёл трёхлетнюю Мию за мусорными баками в тот момент, когда её мать в главном зале готовились выгнать из дома.

Был почти шестой час вечера. Осенний свет ложился на гравий длинными медными полосами, а из кухни тянуло жареным чесноком и горелым сахаром. Я вышел во внутренний двор, потому что Неро снова сорвался с поводка и исчез между хозяйственными постройками. Мой доберман никогда не убегал без причины.

Сначала я услышал плач.

Не обычный детский плач. Такой звук издают дети, которые уже поняли: взрослые не придут.

— Мия? — позвал я.

За кирпичной стеной что-то зашуршало. Девочка прижалась к камню и стиснула игрушечного кролика без одного глаза. На её сером платье темнели пятна земли, а на коленке выступала кровь.

Неро лёг рядом с ней, положив огромную голову ей на ногу. Мия не отшатнулась от собаки. Она смотрела только на меня.

Я опустился на одно колено.

Последний раз я делал это тринадцать лет назад, когда хоронил отца. Но в тот вечер мне было всё равно, сколько стоит мой костюм и что скажут охранники.

— Кто тебя обидел?

Мия долго молчала. Потом её губы задрожали.

— Госпожа Грета сказала, что маму заберут.

— За что?

— За золотые часы. Она положила их в мамин шкафчик. Я видела.

У меня внутри медленно сжался холодный кулак.

— Ты уверена?

Мия кивнула и прижала кролика к груди.

— Она сказала, что мама воровка. А потом сказала, что если я расскажу, она отдаст меня людям за воротами.

Я не перебивал. На свете существовало мало вещей, которым я верил без проверки. Детскому страху верил.

Я протянул руку.

Девочка посмотрела на мою ладонь так, будто это был мост над пропастью. Потом вложила в неё свои пальцы. Они были ледяными.

Я поднял её. Мия обвила руками мою шею и тихо прошептала:

— От вас пахнет кофе.

— Это потому, что я пью его слишком много.

— Мама тоже любит.

Я ничего не ответил. Нора Бьянки всегда пила остывший кофе из металлической кружки в прачечной, пока остальные слуги ужинали. Я замечал это. Просто никогда не спрашивал почему.

В шесть десять я вошёл с Мией в главный зал. Под хрустальными люстрами стояла Нора, бледная, с красными руками и белым воротником, истончённым от бесконечных стирок. Напротив неё держала лист увольнения Грета Хелси — управляющая домом, служившая моей семье сорок лет.

— Алессандро, — сказала она, — это семейное дело.

— Тогда почему моя семья плачет за мусорными баками?

Нора подняла глаза. В них не было надежды. Только усталость человека, который слишком долго ждал удара.

— Господин Конти, я не брала эти часы.

— Я ещё не обвинял вас.

— Но вы поверите ей. Все верят.

Грета сжала лист так сильно, что бумага хрустнула.

— В шкафчике Норы нашли вещь вашей покойной матери. Что ещё нужно?

Я передал Мию Норе. Девочка вцепилась в мать, а я посмотрел на Доменико Фалько.

— Закрой ворота. Никого не выпускать. Подними записи с камер галереи и служебного коридора за последние трое суток.

— Сделаю.

— И найди часы.

Грета улыбнулась, но улыбка вышла слишком быстрой.

— Вы устраиваете спектакль из-за слов ребёнка?

— Нет, — сказал я. — Я устраиваю проверку из-за вашей реакции.

В коридорах застыли слуги. Даже повар высунулся из кухни, держа в руке полотенце. Нора смотрела на меня так, будто не понимала, почему я вообще слушаю.

Мия прижалась щекой к её плечу.

— Ты веришь маме?

Я посмотрел на девочку.

— Я верю детям, которые говорят правду.

Через семь минут Доменико вызвал меня в комнату охраны. Двенадцать экранов светились на бетонных стенах. На одном была видна галерея, на другом — коридор возле шкафчиков прислуги.

Доменико прокрутил запись назад, остановил, затем медленно поднял на меня глаза.

— Господин, здесь есть кое-что хуже спрятанных часов.

Он потянулся к папке с распечатанными кадрами и раскрыл её, но в этот момент за дверью раздался резкий удар — кто-то запер комнату снаружи, а на экране погас свет…

ЧАСТЬ 2

Я бросился к двери, но замок уже щёлкнул. В комнате охраны пахло горячим металлом и пылью, а двенадцать мониторов один за другим погасли, словно кто-то вырвал из дома глаза.

— Кто запер нас? — спросил я.

Доменико дёрнул ручку.

— Внутренний замок. Управляющая имеет к нему доступ.

— Значит, она поняла, что мы нашли.

— Или хотела, чтобы мы так подумали.

Он достал из ящика тяжёлый фонарь и ударил им по замку. С первого раза не вышло. Со второго металлическая накладка треснула. Я всё это время смотрел на единственный экран, который продолжал мерцать. На нём застыл коридор третьего этажа.

В углу кадра стояла Грета.

Она держала золотые часы.

Я увидел её всего на секунду, прежде чем изображение исчезло, но этого хватило. Время на настенных часах было 14:17. Грета утверждала, что обнаружила пропажу после четырёх.

— Она сама отнесла часы к шкафчику, — сказал я.

Доменико наконец выбил замок, и мы вылетели в коридор. В главном зале никто не двигался. Нора держала Мию на руках, а Грета стояла у камина и пыталась казаться спокойной.

— Где часы? — спросил я.

— Я уже сказала, в шкафчике Норы.

— Нет. Где они сейчас?

Грета чуть повернула голову к старшему лакею.

— Позовите управляющего запасами.

— Я спросил вас.

На мраморном полу лежал тонкий осколок стекла. Рядом валялась маленькая латунная пружина. Я поднял её двумя пальцами.

— Часы разбиты?

Грета побледнела.

— Возможно, Нора уничтожила их, поняв, что её разоблачат.

Нора резко вдохнула.

— Я не прикасалась к ним.

— Тише, — прошептала Грета. — Ты и так достаточно навредила.

Мия вдруг подняла голову с плеча матери.

— Она не разбивала.

Все повернулись к ребёнку.

— Что ты видела? — спросил я.

Мия сжала ухо своего изуродованного кролика.

— Госпожа Грета спрятала часы в синем шкафу. Потом пришёл дядя в коричневых ботинках. Он сказал: «До полуночи». Я не знаю, что это.

Грета шагнула к ней.

— Этот ребёнок путает сны и правду.

Я встал между ними.

— Ещё шаг — и вы покинете зал под охраной.

Впервые за сорок лет слуги увидели, что Грета не управляет комнатой. Она сжала губы и отступила.

В шесть сорок мы нашли синий шкаф в старой кладовой. За коробками с рождественскими украшениями стояли золотые часы. Стекло было разбито, стрелки остановились на 14:17.

Нора закрыла рот ладонью.

— Господи.

Я открыл заднюю крышку. Внутри, под механизмом, лежала свёрнутая полоска бумаги. Не записка. Табличка с номерами счетов и датами переводов.

Доменико нахмурился.

— Это не имеет отношения к часам.

— Имеет, если часы не просто подбросили.

Нора посмотрела на лист.

— Я видела такие номера в прачечной. Грета заставляла меня переписывать списки жалованья. Там суммы были меньше, чем мы получали.

— Почему вы молчали?

Она усмехнулась без радости.

— Потому что у меня дочь, а у вас дом, где слово Греты весит больше моего тела.

Эти слова ударили точнее любого обвинения.

Доменико принёс распечатки с камер. Но часть файлов была удалена. Осталась только короткая запись, на которой Грета входила в коридор с часами, а через двадцать минут оттуда выходил мужчина в коричневых ботинках.

— Лицо не видно, — сказал Доменико.

— Зато видно обувь, — ответил я.

Он открыл список работников. Напротив имени ночного курьера стояла отметка об увольнении два месяца назад.

— Это не курьер, — сказал Доменико. — Его пропуск использовали после увольнения.

Я повернулся к Грете.

— Кто ещё имел доступ к старым пропускам?

Она промолчала.

Тогда из дальнейшего коридора донёсся звук разбитого стекла. Мы побежали туда и увидели кухонного мальчишку Томаса. Он держал окровавленную ладонь и смотрел на дверь прачечной.

— Я знаю, кто был в коричневых ботинках, — выдохнул он. — Но если скажу, господин Конти, они убьют мою сестру…

За его спиной медленно повернулась дверная ручка…

ЧАСТЬ 3

Дверь прачечной открылась сама, и Томас отступил, прижав окровавленную ладонь к груди. Из тёмного проёма выкатился жестяной таз, звякнул о камень и остановился у моих ботинок.

Никого.

Доменико заслонил Томаса плечом.

— Все к стене, — приказал он слугам.

Я заметил на влажном полу следы коричневой подошвы. Они тянулись от прачечной к заднему коридору, но обрывались у двери, ведущей в винный погреб.

— Томас, смотри на меня.

Мальчик поднял глаза. Ему было шестнадцать, но страх сделал его младше.

— Скажи правду. Сейчас.

— Это был господин Виктор.

Грета резко повернулась.

— Не смей.

— Виктор кто? — спросил я.

— Ваш двоюродный дядя, — ответил Доменико. — Брат вашего отца.

Я почувствовал, как внутри что-то тяжело осело. Виктор Конти не появлялся в доме больше года. Он считался больным и жил в загородной клинике, но именно он после смерти моего отца требовал продать восточное крыло поместья.

— Ты видел его? — спросил я.

Томас кивнул.

— В понедельник ночью. Он пришёл через старые ворота. Госпожа Грета встретила его у погреба. Они говорили о бумагах и о том, что если Нора останется, всё сорвётся.

Грета схватила со стола серебряный поднос.

— Мальчишка врёт.

— Тогда почему вы знаете, о чём он говорит? — спросила Нора.

В зале стало тихо. Не той пустой тишиной, что бывает в богатых домах, а тишиной людей, которые наконец увидели трещину в стене.

Доменико разложил передо мной найденную полоску бумаги. Внизу стояла подпись Греты. Рядом — номер счёта компании, которой я никогда не создавал.

— Переводы шли с фонда помощи работникам, — сказал он. — Каждый месяц исчезали деньги. Небольшими суммами, чтобы бухгалтерия не заметила. Всего за четыре года — почти два миллиона.

Нора побледнела.

— Поэтому вы уменьшали жалованье?

Грета выпрямилась.

— Я содержала этот дом, когда ваш отец был ещё мальчиком.

— Вы крали у людей, которые мыли его полы, — ответил я.

— Я брала то, что заслужила.

— А Виктор?

Она посмотрела на меня, и в её лице впервые проступила не злость, а усталость.

— Ваш дядя обещал мне долю, если получит восточное крыло. Он сказал, что вы слишком молоды, чтобы управлять всем этим. Я поддерживала дом, пока мужчины вашей семьи играли в войну.

— И Нора мешала вам потому, что увидела списки?

— Она полезла не в своё дело.

— Поэтому вы подбросили часы?

— Я хотела только убрать её из дома.

— А потом?

Грета отвела взгляд.

— Потом Виктор подписал бы бумаги.

Доменико достал из папки ещё один документ. Это была копия доверенности, заверенная нотариусом за три дня до этого. По ней Виктор получал право распоряжаться восточным крылом и всеми счетами фонда. Внизу стояла подпись моего имени.

Я сразу понял: подпись поддельная.

Мой отец научил меня отличать настоящую подпись семьи от подделки. В ней не хватало маленького наклона, который появлялся у меня после буквы «К».

— Они собирались продать часть дома, — сказал я. — А если бы я отказался, выставили бы меня человеком, укравшим деньги фонда.

Нора посмотрела на меня.

— А меня сделали бы удобной виноватой.

Мия спустилась с её рук и подошла ко мне. В кулаке она держала оторванное ухо игрушечного кролика.

— Ты теперь отправишь госпожу Грету?

Я хотел ответить сразу, но увидел её лицо и понял: для ребёнка это был не вопрос о наказании. Она спрашивала, закончится ли наконец страх.

— Она больше не сможет причинить вам вред.

Грета тихо рассмеялась.

— Вы думаете, всё закончилось? Виктор уже уехал. У него копии документов, доступ к счетам и люди за воротами.

Доменико проверил телефон и замер.

— Господин, с фонда только что сняли деньги.

— Сколько?

— Всё, что оставалось. Но это не главное.

Он повернул ко мне экран.

На нём было сообщение от клиники, где якобы находился Виктор. В сообщении говорилось, что он покинул палату утром, оставив после себя одну вещь — медицинскую карту с чужим именем.

Под картой стояла приписка: «Если хотите узнать, кто на самом деле подписал завещание вашего отца, приезжайте один»…