ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение дважды.
В комнате охраны гудел старый вентилятор. На разбитой линзе монитора дрожало отражение моего лица, а рядом Томас всё ещё прижимал окровавленную ладонь к рубашке.
— Никто никуда не едет один, — сказал Доменико.
— Он хочет, чтобы я так думал.
— Он хочет, чтобы вы приехали без охраны.
— Значит, я приеду не один, но сделаю вид, что один.
Грета стояла у стены под охраной двух слуг. На её лице не осталось прежней холодной уверенности. Но когда она услышала про завещание, взгляд её изменился.
— Вы не понимаете, что нашли, — сказала она.
— Тогда объясните.
Она посмотрела на Нору.
— При ребёнке?
— При всех.
Нора крепче обняла Мию. Девочка держала кролика за оставшееся ухо и смотрела на Грету без слёз.
Грета опустилась на стул. Её пальцы дрожали впервые за все сорок лет службы.
— Ваш отец не оставил вам всё, Алессандро.
— Я знаю. Он оставил долги, врагов и людей, которые ждут моей смерти.
— Нет. Он оставил вам условие.
Доменико шагнул вперёд.
— О каком условии речь?
Грета усмехнулась.
— О том, что восточное крыло нельзя продавать, пока в доме остаётся человек, которому ваш отец обязан жизнью.
Я почувствовал, как в памяти открылась старая дверь. Мне было десять лет. Отец тогда вернулся домой с разбитым лицом и кровью на белой рубашке. Он сказал, что его спасла женщина из прислуги, но имя я забыл. Через неделю её уволили.
— Кто она? — спросил я.
Грета посмотрела на Нору.
— Её мать.
Нора побледнела.
— Моя мама умерла, когда мне было девять.
— Она спасла вашего отца, когда Виктор продал его врагам, — продолжила Грета. — Ваш отец обещал дать ей долю и защитить её семью. Но потом испугался скандала. Он спрятал обещание в завещании и поручил мне следить, чтобы оно не исчезло.
— Вы следили? — спросил я.
— Сначала да.
— А потом начали красть деньги и вступили в союз с Виктором.
— Виктор нашёл документы раньше вас. Он сказал, что если восточное крыло перейдёт к нему, он даст мне то, что ваш отец никогда не дал: место за столом, а не у двери.
Её признание не оправдывало ничего. Но делало её не чудовищем из сказки, а человеком, который годами менял один страх на другой, пока не перестал замечать, кого топчет.
Я повернулся к Доменико.
— Где оригинал завещания?
— У нотариуса.
— Нет, — сказала Грета. — Виктор забрал его.
Томас вдруг поднял руку.
— Не забрал.
Мы посмотрели на него.
Мальчик сглотнул.
— В ту ночь я видел, как господин Виктор прятал большую книгу под лестницей. Потом госпожа Грета сказала, что если я кому-нибудь расскажу, моя сестра лишится места в приюте.
— Почему ты молчал до сих пор? — спросил я.
— Потому что она знала, где живёт моя сестра.
Я подошёл к нему и взял его неповреждённую руку.
— Теперь я знаю тоже. И она будет в безопасности.
Мы нашли книгу под третьей ступенью западной лестницы. Это был не оригинал завещания, а журнал моего отца с собственноручными пометками. Между страницами лежал лист, заверенный нотариусом.
В нём отец передавал Норе право на долю фонда, если она продолжит работать в доме или сама решит уйти. Он хотел, чтобы деньги пошли на лечение и образование Мии.
Нора долго не могла говорить.
— Он знал о моей матери?
— Знал.
— Почему вы никогда не сказали?
Я посмотрел на Грету.
— Потому что она спрятала документ. А я слишком долго считал, что молчание старших означает мудрость.
В этот момент телефон Доменико снова зазвонил.
Он включил громкую связь.
— Говорите, — сказал я.
— Господин Конти, это нотариус Марини. Виктор приехал ко мне час назад. Он принёс поддельную доверенность и потребовал заверить её. Когда я отказался, он оставил мне конверт с фотографиями Мии и сказал, что девочка исчезнет, если вы не подпишете передачу восточного крыла.
Нора прижала дочь к себе так резко, что Мия тихо вскрикнула.
— Он знает, где она? — спросил я.
— Он знает всё о доме. Но есть ещё одна проблема. Виктор не один. С ним человек, который много лет числился мёртвым.
— Кто?
Нотариус назвал имя.
Я ощутил, как в груди оборвалось дыхание.
Это был Марко Рицци — человек, которого мой отец когда-то отправил за границу после предательства. Именно его имя стояло в старой записке рядом с номером тайного счёта.
Грета закрыла глаза.
— Значит, они вернулись.
— Они? — переспросил я.
Она посмотрела на меня.
— Виктор не хотел восточное крыло. Он хотел весь ваш бизнес. А дом был нужен ему только как приманка.
Я приказал закрыть ворота, но не для осады. Я приказал открыть боковой проезд и поставить туда две машины без опознавательных знаков. Нотариус передал Виктору, что я приеду в клинику один. На самом деле туда отправился Доменико с двумя людьми, а я остался в доме с Норой, Мией и Томасом.
Через двадцать минут выяснилось, что Виктор тоже всё понял.
Он приехал сам.
Не к клинике. В поместье.
Его машина остановилась у главных ворот, и из неё вышли Виктор и Марко. У Виктора в руке был тонкий кожаный портфель. Марко держал пистолет под пальто.
Я встретил их в главном зале.
Нора стояла за моей спиной. Мия сидела на нижней ступени, прижав к груди своего кролика. Томас находился рядом с ней.
— Ты всегда был упрямым мальчиком, — сказал Виктор.
— А ты всегда приходил за чужим.
— Подпиши передачу крыла.
Он бросил на стол бумаги.
— И мы уйдём.
— Нет.
— Тогда девочка умрёт.
Нора вскрикнула, но я поднял руку. Не чтобы успокоить её. Чтобы показать Виктору, что его слова не управляют залом.
— Ты ошибся в одном, — сказал я. — Мия не моя слабость.
Виктор усмехнулся.
— Все дети — слабость.
— Нет. Иногда они единственные свидетели, которым взрослые ещё не успели объяснить, что им выгодно помнить.
Мия вдруг встала.
— Вы были в коричневых ботинках.
Виктор посмотрел на свои ботинки. На них ещё оставалась белая пыль от подвала.
— Я не знаю, о чём она.
— Зато я знаю, — сказал Томас.
Он достал из кармана маленький ключ.
— Я снял его с вашей связки, когда вы спрятали книгу. На нём клеймо старого погреба.
Виктор бросился к нему, но Доменико появился из бокового коридора и перехватил его руку. Марко поднял пистолет, однако Грета шагнула между ним и лестницей.
— Опусти оружие, — сказала она.
— Отойди.
— Я помогла вам войти. Я же не позволю вам убить ребёнка в доме, который моя семья охраняла сорок лет.
Марко ударил её рукоятью. Грета упала на колени, но успела дёрнуть шнур старого колокола у лестницы.
Звон разорвал зал.
Слуги, охрана и водители ворвались со всех проходов. Марко понял, что путь перекрыт, и опустил оружие. Виктор продолжал вырываться, пока Доменико не закрутил ему руки за спину.
Я не вызвал полицию.
Не потому, что боялся последствий. Просто у Конти были свои способы закрывать старые долги. Виктор лишился доступа к счетам, имени и людям ещё до того, как его вывезли из поместья. Марко передали тем, кому он задолжал больше, чем мог вернуть.
Грета сидела у камина с рассечённой бровью. Я положил перед ней заявление об уходе.
— Подпишите.
Она посмотрела на бумагу.
— И всё?
— Нет. Вы вернёте деньги фонда. До последней монеты. Будете работать под надзором бухгалтера, пока долг не погашен. После этого уйдёте.
— Вы могли отдать меня Виктору.
— Мог.
— Почему не отдали?
Я посмотрел на Мию. Девочка осторожно пришивала оторванное ухо кролика толстой красной ниткой, которой Нора зашивала полотенца.
— Потому что наказание не должно превращать меня в вас.
Грета подписала.
Нора получила долю фонда, но не уехала. Она сказала, что хочет сама решить, что делать с деньгами. Первым делом заплатила за лечение Томасовой сестры и заказала новые шкафчики для всей прислуги, чтобы ни один ребёнок больше не прятался среди чужих вещей.
Я предложил ей стать управляющей домом.
Она долго смотрела на меня.
— Я не хочу быть похожей на Грету.
— Тогда не будьте. Я не прошу вас повторять её путь.
— А если вы снова перестанете замечать, что происходит под вашей крышей?
— Напомните.
— Я напомню.
Она пожала мне руку. Не поклонилась. Не опустила глаза.
Мне это понравилось.
Позже, уже ночью, я прошёл мимо главного зала и увидел Мию возле золотых часов. Стекло заменили, но стрелки всё ещё показывали 14:17. Нора сказала, что мастер не смог их запустить: механизм был повреждён навсегда.
Мия потянула меня за рукав.
— Дядя Алессандро.
— Да?
— А часы теперь будут говорить правду?
Я посмотрел на циферблат, на застывшие стрелки и на кролика, чьё новое красное ухо торчало набок.
— Эти часы больше ничего не решают.
Мия задумалась, потом подняла игрушку к стеклу.
— Тогда пусть смотрят.
И впервые за много лет я позволил сломанным часам остаться там, где их увидит каждый.
Пропустили начало?
