ЧАСТЬ 4
…Я выхватила телефон у Нолана.
— Моя мать умерла четыре года назад.
На другом конце повисла пауза.
— Именно поэтому мы и звоним, — ответил управляющий. — Перевод был направлен на счёт, открытый на имя Эвелин Хейл за три месяца до её смерти. Но доступ к нему получил не Брэндон.
Я посмотрела на отца.
Ричард стоял у детской люльки, прижимая Джун к груди. Его лицо стало белым.
— Кто получил доступ? — спросила я.
— Лицо, указанное в доверенности, — ответил управляющий. — Ричард Хейл.
Брэндон резко усмехнулся.
— Вот видишь? Я говорил, что дело в нём.
Ричард закрыл глаза.
Я почувствовала, как между нами снова поднимается та самая стена, которую мы строили семь лет.
— Папа?
Он не ответил сразу.
Джун тихо зашевелилась у него на руках. Ричард поправил край её одеяла и только потом посмотрел на меня.
— Этот счёт существует, — сказал он. — Но деньги на нём не мои.
— Тогда чьи?
— Твои.
Брэндон перестал улыбаться.
Ричард подошёл к письменному столу и достал из папки последний документ. Бумага была тонкой, с неровным краем, словно её много раз складывали и расправляли.
— Твоя мать узнала о махинациях Брэндона ещё до смерти. Она перевела деньги не в доверительный фонд, а на отдельный защитный счёт. Получателем назначила тебя. А распорядителем — меня.
— Почему я ничего не знала?
— Потому что Брэндон нашёл письмо раньше тебя.
Я повернулась к мужу.
— Ты нашёл письмо?
— Это ложь.
— Тогда почему ты сказал, что у моей матери не осталось денег?
Он сжал челюсть.
— Потому что твой отец украл их.
— А почему ты подал заявление на перевод до того, как спросил меня?
— Я хотел помочь.
— Почему в Орегон?
Он молчал.
Нолан поставил на стол свою копию договора.
— Потому что дом уже оплачен на имя Клары.
Брэндон резко повернулся к нему.
— Ты обещал молчать.
— Я обещал помочь тебе с поездкой. Не украсть у твоей жены и её детей.
Клара позвонила в тот же момент. Телефон Брэндона завибрировал на столе. Он посмотрел на экран, но не взял трубку.
Я нажала ответить.
— Одри? — раздался голос Клары. — Если он сказал, что всё под контролем, это неправда. Он взял деньги не только у тебя.
Брэндон дёрнулся к телефону.
— Замолчи!
— Он обещал, что после перевода мы уедем, — продолжила Клара. — Но я сегодня узнала, что счёт в Орегоне оформлен только на него. Меня там нет.
Брэндон схватил аппарат.
— Ты понятия не имеешь, что говоришь.
— Зато я знаю, что твой второй договор лежит у меня, — ответила Клара. — И что ты подделал подпись Одри не один раз.
Связь оборвалась.
В комнате стало тесно от чужого дыхания.
Брэндон повернулся ко мне.
— Одри, послушай. Я собирался вернуть всё.
— После того, как уехал бы?
— Мне нужна была возможность начать заново.
— С Кларой?
Он провёл ладонью по лицу.
— Я был в долгах.
— Долги не заставляли тебя говорить мне, что я плохая мать.
Эти слова ударили его сильнее, чем обвинения в деньгах.
Ричард положил на стол медицинскую папку.
— Есть ещё кое-что.
Я открыла её.
Внутри лежали документы, которые я видела впервые: заключение психолога, записи разговоров с кредиторами, копии заявлений. Ричард собирал их все эти годы.
— Зачем?
— Чтобы однажды у тебя был выбор. Не решение, принятое за тебя.
— Ты мог просто прийти.
— Я приходил. Ты возвращала письма.
Я вспомнила маленькую стопку конвертов, которую когда-то выбрасывала, не открывая. На одном был почерк отца. Я думала, он просит денег.
— Почему ты не сказал правду тогда?
Ричард посмотрел на Брэндона.
— Потому что он пригрозил рассказать тебе, что твоя мать просила меня отключить аппараты. Я испугался, что ты возненавидишь меня.
У меня перехватило дыхание.
— Она сама просила?
— Да. И оставила письмо для тебя. Но Брэндон забрал его из больницы.
Брэндон отступил.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так.
— Ты не хотел, чтобы я узнала вообще.
Джун заплакала. Сэди проснулась следом. Я машинально протянула руки к обеим, но отец встал рядом и подал мне одну дочь, а вторую оставил у себя.
Мы действовали без слов, как люди, которые уже делали это вместе.
Брэндон смотрел на нас и понимал, что теряет не только деньги.
В понедельник утром банк заблокировал перевод. Договор на дом в Орегоне признали недействительным, потому что Клара отказалась подтверждать сделку. Она вернула копии документов и забрала вещи из квартиры Брэндона ещё до полудня.
Нолан написал заявление в кредитную компанию, но дальше этого я не пошла. Мне не хотелось превращать каждую ночь близняшек в бесконечный коридор из кабинетов и чужих вопросов. Банк составил соглашение: Брэндон обязан был выплатить ущерб из своей доли фирмы, а все счета, связанные с дочерьми, перешли под двойную подпись — мою и Ричарда.
Наш дом остался нам.
Но брак — нет.
Брэндон собрал вещи во вторник вечером. Он стоял у комода, где лежали крошечные носки девочек, и держал в руке один розовый носок с вышитой луной.
— Я могу измениться, — сказал он.
Я покачала головой.
— Ты можешь начать отвечать за то, что сделал. Это не одно и то же.
— Ты правда отдашь меня за решётку?
— Я не решаю, что с тобой сделают другие. Я решаю, что будет рядом с дочерьми.
Он положил носок обратно.
— А твой отец? Ты ему веришь?
Я посмотрела на Ричарда, который сидел на полу и собирал разбросанные погремушки.
— Я не обязана верить сразу. Но теперь у меня есть право узнать всю правду.
Ричард поднял голову.
— Я буду отвечать на каждый вопрос.
— Даже если это будет больно?
— Особенно тогда.
Позже он отдал мне медный ключ.
— Он открывает ящик маминого стола. Я оставил там её письмо.
Мы открыли ящик вместе.
Внутри лежал конверт цвета топлёного молока, перевязанный не лентой, а тонкой бечёвкой. На нём маминым почерком было написано: «Одри. Когда рядом останется только правда».
Я читала письмо, пока отец держал Сэди, а Джун спала у меня на коленях.
Мама не оправдывала Ричарда. Не обвиняла меня. Она писала, что взрослые иногда прячут правду, называя это защитой, и что любовь без честности превращается в клетку.
Внизу была одна просьба: «Не позволяй никому решать за тебя, что ты выдержишь».
Я дочитала и положила письмо на стол.
Ричард тихо спросил:
— Ты можешь когда-нибудь меня простить?
Я посмотрела на его руки — те самые, что семь лет назад отпустили меня, а теперь осторожно поддерживали голову моей дочери.
— Не сегодня.
Он кивнул.
— Но ты можешь остаться завтра, — добавила я.
Ричард впервые за весь вечер улыбнулся неуверенно, почти по-мальчишески.
В среду мы пошли в банк втроём. Я подписала новые распоряжения по счетам девочек, Ричард поставил свою подпись рядом, а управляющий вернул мне оригинал маминого завещания.
Брэндон не пришёл.
Зато прислал ключи от дома и короткую записку без обещаний.
«Я оставил всё, что принадлежит детям».
Это было меньше, чем мне хотелось, и больше, чем я ожидала.
В тот же вечер Джун снова заплакала во время кормления. Ричард встал с кресла, но остановился.
— Можно?
Я передала ему бутылочку.
Он сел, устроил внучку на сгибе локтя и стал считать её глотки, как когда-то считал мои вдохи после тяжёлого приступа в детстве.
Сэди спала рядом, обхватив пальцами край его рубашки.
На комоде лежало мамино письмо, а медный ключ блестел поверх него.
Ричард посмотрел на меня.
— Я больше не уйду без объяснений.
Я ничего не ответила.
Только подвинула к нему вторую бутылочку.
Он взял её, и в комнате снова раздался тихий, размеренный звук — две девочки ели, а человек, которого я семь лет считала потерянным, наконец учился быть рядом.
На первой странице маминого письма оставалась одна строка, которую я перечитала перед сном: «Когда они уснут, позвони мне — я всё ещё слушаю».
Телефон лежал рядом с конвертом, а палец сам набрал номер, которого не существовало четыре года.
В трубке ответила не мама.
Ответил голос отца из соседнего кресла:
— Я здесь, Одри.
Пропустили начало?
