ЧАСТЬ 4
…На обороте стояла не печать регистрации, а красная пометка: «Подпись требует личного подтверждения владельца».
Я перечитал строку дважды.
Потом показал её Маргарет.
— Ты не получила ни квартиру, ни пекарню.
Она вырвала лист у меня из рук.
— Это формальность.
— Нет. Это значит, что твой план ещё не сработал.
Рэйчел стояла у лестницы, бледная, с ладонью на животе. На её ноге под подолом домашней рубашки темнела ссадина. Я видел её и раньше. Просто не хотел понимать.
Телефон снова завибрировал.
— Нужно ехать, — сказала я.
— Я сама дойду, — ответила Рэйчел.
— Я помогу.
— Не потому, что ты решил стать героем за десять минут.
Её слова ударили сильнее, чем я ожидал.
— Я знаю.
Мы вышли из пекарни втроём. Томас остался у стойки, сжимая тетрадь. Маргарет шла следом, уже не похожая на безупречную женщину из серого кардигана. Брошь в форме веера висела набок, одна застёжка оторвалась и царапала ткань.
В клинике на улице Кедровой нас приняли без ожидания.
Врач Лора Беннетт прикрепила к животу Рэйчел датчики. Аппарат зашелестел бумагой, потом раздался быстрый, отчаянно ровный стук сердца ребёнка.
Я стоял у стены и считал удары, потому что больше ничего не мог делать.
— Давление сильно упало, — сказала врач. — Но ребёнок жив. Рэйчел, вы принимали успокоительное?
— Мне его давала Маргарет.
Врач посмотрела на меня.
— Вы знали?
— Нет.
Рэйчел повернула голову.
— Он видел, что мне плохо. Просто верил ей больше, чем мне.
Я не стал защищаться.
Лора записала название препарата и нахмурилась.
— Это не просто ошибка. Кто выписал вам схему?
Маргарет, стоявшая у стены, ответила:
— Доктор Прайс.
Врач подняла глаза.
— Сэмюэл Прайс не работает в нашей клинике уже три года.
Я почувствовал, как комната наклоняется.
— Но его подпись была в журнале аптеки.
— Значит, кто-то воспользовался старым бланком или его печатью.
Маргарет стиснула губы.
В дверях появился мужчина лет шестидесяти с папкой под мышкой. Я видел его раньше на семейных фотографиях, но не сразу узнал.
— Дэниел, — сказал он. — Я Оуэн Прайс. Брат Сэмюэла.
Маргарет резко отступила.
Оуэн положил папку на стол.
— Я работал бухгалтером в пекарне до прошлого года. Вы просили меня молчать, потому что брали деньги из кассы, чтобы погасить долги.
— Замолчи, — прошипела Маргарет.
— Я молчал девять месяцев. Но сегодня Томас позвонил мне и сказал, что вы собираетесь оформить пекарню на себя.
Я посмотрел на мать.
— Сколько?
Оуэн открыл папку. Там лежали распечатки переводов, чеки и копии заявлений. Деньги уходили со счёта пекарни каждую неделю. Сначала небольшими суммами, потом почти всей выручкой.
— Ты не хотела сохранить дело отца, — сказал я. — Ты пыталась закрыть свои долги.
Маргарет села на стул.
— Я вернула бы всё.
— Когда?
— Когда получу пекарню.
— А Рэйчел?
Она подняла на меня глаза.
— Рэйчел собиралась забрать тебя. После рождения ребёнка ты бы продал всё, уехал и оставил меня одну.
— Поэтому ты заперла её в спальне?
— Я хотела, чтобы ты устал. Хотела, чтобы ты понял: она не справится, а я нужна тебе.
Эти слова были страшнее признания в краже. Мать не считала себя злой. Она считала себя необходимой.
Рэйчел отвела взгляд к монитору. Сердце ребёнка продолжало стучать, будто отказывалось участвовать в нашей семейной войне.
— Дэниел, подпись можно оспорить, — сказала Лора. — Но сейчас главное — состояние Рэйчел.
— Я знаю.
Маргарет вцепилась в край стула.
— Ты не можешь просто выбросить меня.
— Я не выбрасываю тебя. Я прекращаю отдавать тебе право решать за всех.
— Я твоя мать.
— А она носит моего ребёнка.
— Ты выберешь её после всего, что я для тебя сделала?
Я посмотрел на Рэйчел. Она не протягивала ко мне руки. Не просила остаться. Только лежала под датчиками и пыталась дышать ровно.
— Я выбираю правду, — сказал я. — И за неё мне придётся отвечать самому.
Оуэн передал мне ещё один документ.
— Есть кое-что, чего вы не знаете.
На первой странице стояла дата: три года назад.
Это было завещание моего отца. В нём пекарня переходила мне не сразу, а только после того, как я сам становился её управляющим и представлял ежегодный отчёт. Маргарет получила право жить над пекарней, но не распоряжаться ни зданием, ни счетами.
— Почему ты никогда мне его не показывала? — спросил я.
— Потому что ты был слишком мягким.
— Нет. Потому что ты боялась, что я узнаю: отец не доверял тебе деньги.
Она отвернулась.
Через час состояние Рэйчел стабилизировалось. Сокращения стали реже, давление поднялось. Врач оставила её в палате до утра и запретила возвращаться в квартиру над пекарней.
Я сидел рядом, но не касался её руки, пока она сама не шевельнула пальцами.
— Ты можешь уйти, — сказала она.
— Могу.
— Почему не уходишь?
— Потому что хочу услышать, что мне делать дальше. Не получить прощение. Услышать.
Рэйчел долго смотрела на меня.
— Сначала подпиши отказ от договора. Потом смени замок в кабинете пекарни. Потом отнеси врачу список всех таблеток. И больше никогда не позволяй человеку говорить за меня, когда я лежу рядом.
— Я сделаю.
— Не обещай так легко.
— Тогда запиши это.
Она впервые за весь вечер почти улыбнулась, но улыбка сразу исчезла от боли. Я позвал врача.
Маргарет оставалась в коридоре до ночи. Оуэн ждал вместе с ней, пока она подписывала признание о долгах и передавала ключи от бухгалтерского шкафа. Она не просила прощения. Просила только дать ей забрать из квартиры фотографии и брошь.
Я принёс брошь на следующее утро.
Её металлические края были погнуты. Маргарет взяла её двумя пальцами.
— Твой отец подарил её мне после первой прибыли, — сказала она.
— Он подарил тебе её за работу, а не за право владеть им.
— Я думала, это одно и то же.
— Я тоже долго так думал.
Она посмотрела на меня, и в её лице впервые появилась не злость, а усталость. Не та, которой она пыталась вызвать жалость, а настоящая — тяжёлая, с провалившимися щеками и дрожащими руками.
— Ты меня ненавидишь?
— Нет.
— Тогда почему мне так страшно?
— Потому что теперь тебе придётся жить без власти надо мной.
Маргарет сжала брошь в ладони.
Я не обнял её.
Но и не отвернулся.
Договор отменили после проверки подписи. Оуэн помог восстановить счета пекарни. Томас сохранил свою тетрадь и отказался от денег, которые я предложил ему за помощь.
— Я не за деньги пришёл, — сказал он. — Я просто устал слышать, как наверху кто-то просит воды.
Рэйчел провела в клинике ещё одну ночь. Утром врач разрешила ей отдыхать дома, но не в квартире над пекарней. Мы сняли небольшую комнату рядом с клиникой, без запертых шкафов и чужих лекарств на тумбочке.
Перед уходом Рэйчел попросила меня принести из старой спальни только одну вещь.
Я вернулся туда днём.
Тёмно-синее одеяло с вышитыми звёздами лежало на кровати. Я хотел выбросить его, но Рэйчел сказала, что сама решит.
Когда я принёс его, она разложила ткань на стуле и долго смотрела на маленькие неровные звёзды.
— Я ненавидела его, — сказала она.
— Почему не выбросишь?
— Потому что это не оно заперло меня.
Она провела пальцем по вышивке.
— Просто я больше не хочу, чтобы кто-то укрывал меня им без моего разрешения.
Я кивнул.
Вечером врач снова проверила сердцебиение ребёнка. Рэйчел лежала, а я держал в руках лист с исправленной схемой лекарств. Всё было написано крупными буквами. Ни одной тайной пометки. Ни одной чужой подписи.
Из динамика донёсся быстрый стук.
Рэйчел открыла глаза.
— Слышишь?
— Слышу.
— Это он?
— Или она.
Мы оба улыбнулись — не потому, что всё стало легко, а потому, что этот звук принадлежал не Маргарет, не её ключам, не её решениям.
Рэйчел положила ладонь мне на запястье, туда, где ещё оставались следы материнских ногтей.
— Больно? — спросила она.
— Уже меньше.
Она не убрала руку.
На мониторе маленькая линия взлетала и опускалась, а под ней ровно билось сердце нашего ребёнка. И среди всех подписей, долгов и чужих приказов это был единственный звук, который никто не смог присвоить.
Пропустили начало?
