ЧАСТЬ 4
…Я сорвался с места так резко, что папка Агнес упала на мраморный пол.
— Где они? — спросил я в телефон.
— В старой музыкальной школе на улице Линдена. Ноа пришёл в себя, Элиас нет.
— Кто назвался моим представителем?
На том конце повисла пауза.
— Мужчина по имени Маркус Вейл.
Я не помню, как выбежал из клиники. Помню только, что Клара бежала рядом, а Агнес, несмотря на боль в ноге, кричала нам вслед:
— Не давайте им прежнюю дозу! У них может быть опасная реакция!
Доктор Сандерс попытался загородить дорогу.
— Виктор, вы не можете увезти детей без оформления!
Я развернулся к нему.
— Ваше оформление держало их больными двенадцать лет.
Клара схватила меня за рукав.
— Нам нужна не ярость. Нам нужен врач, который знает новый анализ.
Она уже звонила доктору Мейре, независимому специалисту по детскому обмену веществ, с которым связалась утром. Та ждала нас в своей клинике и требовала привезти детей немедленно.
Машина рванула с парковки.
Дождь бил по лобовому стеклу, дворники ходили туда-сюда с резким скрипом. На заднем сиденье Агнес держала папку обеими руками, будто в ней лежала не бумага, а чья-то жизнь.
— Почему Маркус повёз их в школу? — спросил я.
Клара посмотрела на меня.
— Там хранились вещи Елены. Вы рассказывали ему об этом?
Я вспомнил.
После смерти жены я отдал Маркусу ключи от старого музыкального корпуса, где Елена когда-то играла на виолончели. Там оставались её ноты, фотографии и коробки с документами. Маркус знал, что мальчики любят это место.
Он не собирался просто увезти их.
Он заманил их воспоминанием о матери.
У школы стоял чёрный автомобиль Маркуса. Дверь была открыта, на мокрой ступени блестела лужа. Внутри здания горела только одна лампа.
— Виктор! — крикнул Маркус из глубины коридора. — Не приближайтесь!
Я увидел Элиаса на старом диване. Он был без сознания, голова лежала на коленях у Роуэна. Ноа стоял рядом, бледный и испуганный.
— Что вы ему дали? — спросила Клара.
— Ничего, — ответил Роуэн.
Маркус держал в руке небольшой металлический футляр.
— Нам нужно время, — сказал он. — Ты подпишешь передачу полномочий фонда, Виктор, и дети получат лечение.
— Ты уже получил мои деньги.
— Мне нужна компания.
— Нет. Тебе нужен был мой страх.
Маркус сжал футляр.
— Ты сам сделал себя удобным. После смерти Елены ты подписывал всё, что обещало мальчикам безопасность. Я лишь воспользовался твоей слабостью.
Эта фраза ударила точнее любой пощёчины.
Ноа поднял голову.
— Вы говорили папе, что мы умрём?
Маркус посмотрел на него.
— Я говорил то, что заставляло его слушать.
Клара шагнула вперёд.
— Отойдите от Элиаса.
— Иначе что?
— Иначе я позову тех, кто уже ждёт снаружи.
Маркус усмехнулся.
— Вы думаете, один свидетель и старая бумага уничтожат меня?
— Нет, — сказала Агнес, входя в зал. — Но ваше собственное признание в присутствии совета фонда уничтожит договор.
Маркус повернулся к ней.
Агнес достала из сумки второй документ.
— Я отправила копии всем членам попечительского совета ещё час назад. В том числе вашей дочери, которая до сегодняшнего дня считала, что вы управляете фондом честно.
Лицо Маркуса изменилось.
Он шагнул к ней.
— Вы не понимаете, что делаете.
— Понимаю, — ответила Агнес. — Я наконец перестала платить за своё молчание.
В этот момент Элиас застонал. Клара опустилась рядом с ним, проверила пульс и крикнула:
— Виктор, вызывайте медицинскую бригаду! Сейчас!
Я набрал номер и назвал адрес. Роуэн попытался удержать Элиаса, но Клара оттолкнула его.
— Не трогайте его!
— Я врач!
— Вы причина, по которой мы здесь!
Ноа бросился к брату.
— Элиас, я рядом. Слышишь меня?
Элиас едва заметно шевельнул пальцами.
— Музыка… — прошептал он.
На стене висела виолончель Елены. Я снял её с крепления и передал Ноа смычок. Мальчик провёл им по струнам, и в пустом зале родился хриплый, дрожащий звук.
Элиас открыл глаза.
— Ещё, — прошептал он.
Ноа сыграл снова.
Клара плакала, но не отворачивалась от приборов, которые принесла из машины. Я стоял на коленях рядом с сыном и впервые видел не пациента, которого нужно срочно спасти, а мальчика, который просил музыку.
Медики приехали через семь минут.
Доктор Мейра была среди них. Она осмотрела Элиаса, ввела необходимый препарат и приказала не давать ему ничего из футляра Роуэна. Через несколько минут дыхание мальчика выровнялось.
Роуэна увезли не в цепях и не под вспышки камер. Его остановили у входа представители медицинского совета, уже получившие документы Агнес. Сандерс лишился должности в ту же ночь. Маркус потерял кресло в фонде до рассвета, когда его дочь, прочитавшая все бумаги, сама поставила вопрос о его отстранении.
Но это было только внешнее.
Настоящая расплата ждала Маркуса в кабинете совета через два дня.
Он пришёл в том же дорогом костюме, но без привычной уверенности. На столе лежали договор, поддельные назначения, банковские переводы Агнес и копия генетического анализа.
— Ты хочешь отправить меня за решётку? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты вернул всё, что получил через этот фонд.
— У меня нет таких денег.
— Тогда продай долю в компании.
Он посмотрел на меня с ненавистью.
— Ты уничтожишь дело, которое мы строили вместе.
— Нет. Я отделю его от тебя.
Я передал управление медицинской программой независимому совету, куда вошли доктор Мейра, Агнес и представители семей пациентов. Деньги, которые раньше уходили клинике Роуэна, направили на повторные обследования детей и оплату лечения тем, кого держали на ненужных препаратах.
Маркус потерял не только должность.
Он потерял доступ к имени, которое годами использовал как пропуск.
Я не простил его. Но и не позволил ему превратить мою боль в вечную месть.
Роуэн признал подделку карт ради соглашения, которое смягчало последствия для его семьи, но медицинскую лицензию он потерял навсегда. Агнес вернула мне деньги, которые когда-то взяла, и я отказался их принимать.
— Используйте их для тех, кто молчал из страха, — сказал я.
Она долго смотрела на меня.
— А если снова станет страшно?
— Тогда говорите раньше.
Клара осталась с мальчиками.
Не как сиделка.
Я предложил ей возглавить семейную программу поддержки детей, но она поставила условие:
— Я не буду работать в доме, где решения принимаются за детей.
— Согласен.
— И медицинские документы будут доступны им самим, когда они смогут их понять.
— Согласен.
— И никаких закрытых шкафов.
Я посмотрел на папку Агнес, лежавшую у меня на столе.
— Никаких закрытых шкафов.
Через неделю Ноа и Элиас пришли на первый приём к доктору Мейре без одинаковых серых халатов, без каталок и без сопровождающих медсестёр. Ноа держал под мышкой нотную тетрадь, а Элиас нёс деревянный чемоданчик с игрушечными инструментами.
У входа Ноа остановился.
— Папа, а если доктор скажет, что нам нельзя играть?
Я присел перед ним.
— Тогда спросим, почему. И попросим показать записи.
Элиас посмотрел на меня внимательно.
— А если ты испугаешься?
Я ответил честно:
— Испугаюсь.
— Но всё равно останешься?
— Всё равно останусь.
В тот вечер в гостиной снова лежали салфетки, пластиковый шприц и игрушечный стетоскоп. Клара сидела на подставке для ног, Ноа измерял ей пульс, а Элиас записывал результат в тетрадь.
Я вошёл и остановился.
Клара подняла голову.
— Господин Хейл, у нас пациент.
— Вижу.
— Жалуется на нехватку смелости.
Ноа приложил стетоскоп к моей груди.
— Папа, сердце стучит слишком быстро.
— У меня сложный случай.
Элиас протянул мне игрушечный градусник.
— Тогда лечитесь музыкой.
Я взял его и включил старую запись Елены, которую нашёл среди нот. В комнате зазвучала виолончель — неровно, с лёгким потрескиванием, потому что плёнку много лет никто не слушал.
Ноа улыбнулся.
Элиас положил голову мне на плечо.
А Клара тихо позвонила своим медным колокольчиком, когда в тетради появилась первая запись без слова «больной».
Там было написано: «Сегодня мы играли до ужина».
Пропустили начало?
