ЧАСТЬ 4

Я смотрела на телефон, пока голос Лиама звучал в комнате, полной людей, которые годами прятали от меня правду.

— Где моя мать? — спросила я.

— В старом винном складе у реки.

— Дай мне поговорить с ней.

В трубке послышался глухой стук, затем мамин голос:

— Клэр, не приезжай!

Связь оборвалась.

Я почувствовала, как пальцы стали ледяными.

— Он врёт, — сказал Эдмунд. — Твоя мать сидела здесь весь вечер.

Я медленно повернулась.

Место рядом с Харуном пустовало.

Мать Лиама исчезла.

— Она ушла через боковой коридор, — произнесла Мариам. — Я видела её десять минут назад.

Зейн уже разворачивал коляску.

— В машине есть запасной телефон. И карта старых складов.

Харун преградил ему путь.

— Ты не посмеешь покинуть дом.

Зейн поднял лицо.

— Ты больше не решаешь, куда я могу ехать.

— Я твой отец.

— Именно поэтому я слишком долго позволял тебе решать.

Он достал из кармана ключ и бросил его мне.

— Боковая дверь. Едем вместе.

— А если это ловушка?

— Тогда у Лиама будет возможность сказать всё при свидетеле.

Эдмунд взял со стола банковскую книгу.

— Я поеду с вами.

Мариам спрятала договор под платье.

— И я.

Мы спустились по служебной лестнице. На третьем пролёте Зейн остановился, тяжело дыша. Я впервые заметила, как побелели его костяшки.

— Ты ранен? — спросила я.

— После аварии мышцы плохо слушаются. Но я могу стоять, если нужно.

— Почему ты никогда не говорил?

— В этой семье слабость замечают раньше, чем человека.

На дворе пахло мокрым камнем и бензином. У гаража стоял старый фургон без опознавательных знаков.

Мы добрались до склада за двадцать минут.

Внутри горела одна лампа. Моя мать сидела на стуле, руки были связаны мягким шарфом. Рядом стояла мать Лиама, а за ней — сам Лиам.

Он выглядел так, будто всю ночь ехал без остановки: мятый воротник, грязь на рукаве, красные глаза.

— Клэр, ты всё неправильно поняла, — сказал он.

Я остановилась в нескольких шагах.

— Ты оставил меня у алтаря.

— Я хотел забрать тебя с собой.

— Ты оставил меня с человеком, которого ваша семья заставила стать моим мужем.

— Зейн украл мою жизнь.

Зейн подъехал вперёд.

— Ты украл её доверие.

Лиам направил на него пистолет. Моя мать вскрикнула.

— Не приближайся.

Я посмотрела на оружие, потом на его лицо.

— Ты действительно думал, что я отдам тебе документы после этого?

— Я думал, что ты любишь меня.

— Любила. Но любовь не означает, что я не вижу, кто держит оружие у моей матери.

Он вздрогнул.

Его мать шагнула к нему.

— Лиам, положи пистолет.

— Ты сама сказала, что другого выхода нет.

— Я сказала сохранить семью, а не стать убийцей.

На лице Лиама промелькнула паника.

Я поняла: он не ожидал, что она заговорит против него.

— Ты знала про счета? — спросила я.

— Да, — ответила она. — Харун обещал, что деньги вернутся. Потом он сказал, что Эдмунд мёртв, а твой отец виноват. Я поверила ему.

— А свадьба?

Она опустила глаза.

— Лиам хотел забрать твою долю. Когда Зейн попытался остановить его, Харун решил использовать Зейна вместо него. Я позволила этому случиться.

Зейн посмотрел на мать.

— Ты подписала приказ запереть Клэр?

— Да.

— Тогда подпишешь и другое.

Он достал из папки заявление о передаче семейного фонда независимому совету и положил его на ящик.

— Я отказываюсь от наследства Харуна. Всё, что принадлежит мне, включая долю в лечебном центре, уйдёт на лечение людей, которых он обманул.

Харун, который всё это время стоял у входа, усмехнулся.

— Ты ничего не можешь отдать. Ты инвалид, без меня ты никто.

Зейн медленно поднялся из коляски, держась за металлический край стола.

В комнате стало тихо.

Он стоял, пошатываясь, но не падал.

— Без тебя я хотя бы не обязан быть таким, как ты.

Лиам опустил оружие.

Мариам быстро подошла и забрала его. Эдмунд развязал мою мать.

Но Лиам вдруг бросился к ящику с договором.

Я успела накрыть бумаги ладонью.

— Не трогай.

— Это единственное, что может меня спасти!

— Нет. Это единственное, что доказывает, кем ты стал.

Он остановился.

Я видела перед собой того самого мужчину, который когда-то оставлял мне записки в книгах, приносил горячий хлеб по утрам и говорил, что никогда не даст своей семье причинить мне боль.

Я не могла заставить себя ненавидеть воспоминания.

Но его самого — могла.

— Я не буду добиваться для тебя наказания из мести, — сказала я. — Но ты ответишь за подделку документов, похищение моей матери и попытку отнять мою собственность. Не передо мной. Перед теми людьми, чьи деньги вы украли.

Лиам сел на деревянный ящик.

Его мать сняла с пальца фамильный перстень и положила рядом с заявлением Зейна.

— Я отдам всё, что знаю, — сказала она. — Даже если это разрушит имя семьи.

Харун резко повернулся к ней.

— Ты предаёшь меня?

— Нет. Я прекращаю предавать себя.

В ту ночь мы вернулись не в свадебный дом, а в лечебный центр моего отца.

Мама долго не выпускала мою руку.

— Прости меня, — повторяла она.

— Ты боялась.

— Я всё равно должна была встать.

— Да, — ответила я. — Должна была.

Это было больно сказать. Но впервые за день я сказала правду без разрешения чьей-либо семьи.

На рассвете отец приехал с нотариусом. Он подписал признание о долгах и передал мне полный отчёт о центре.

Мариам подтвердила недействительность брака: согласие было получено под угрозой, а договор — подделан.

Зейн сидел у окна кабинета, рядом с ним стояла его коляска.

— Ты можешь уйти, — сказал он. — Я подпишу всё, что потребуется.

— Я знаю.

— И ты не обязана оставаться рядом со мной из благодарности.

— Я тоже знаю.

Он посмотрел на меня.

— Тогда почему ты здесь?

Я достала из кармана медную подвеску Лиама. Цепочка порвалась ещё у алтаря, и я всё это время носила её в ладони.

— Потому что я хочу сама решить, что делать дальше. Не ради твоей семьи. Не ради моей. Ради себя.

— И что ты решила?

Я положила подвеску на стол, рядом с ключом от боковой двери.

— Сегодня я аннулирую этот брак. А потом предложу тебе возглавить лечебный центр вместе со мной.

Зейн нахмурился.

— После всего, что произошло?

— Именно после всего. Ты знаешь, куда уходили деньги. Я знаю, как вернуть доверие врачей и пациентов. Но если ты снова начнёшь принимать решения за меня, я уйду без предупреждения.

На его лице появилась усталая улыбка.

— Это самое честное условие, которое мне когда-либо ставили.

— Привыкай.

За дверью Мариам позвала нас подписать последние бумаги.

Зейн взялся за обод коляски, но я остановила его.

— Подожди.

Я подняла с пола папку, ту самую, которую он принёс в брачную комнату. На её обложке осталась вмятина от моей ладони.

— Ты всё-таки открыл её, — сказал он.

— Нет. Ты открыл её за меня.

Мы вошли в комнату для подписей вместе. Не как муж и жена. Не как спаситель и спасённая.

Как два человека, которым предстояло разобрать по кирпичу лечебный центр, построенный на страхе, и решить, что из него можно оставить.

А медная подвеска так и осталась лежать на столе — рядом с документом, где моё имя наконец принадлежало только мне.