ЧАСТЬ 4
«Заберите дочь из больницы до полуночи. Иначе следующий документ подпишет не университет…»
Я перечитал сообщение и сразу понял: это не угроза человеку, который привык пугать. Это была угроза человеку, который привык распоряжаться чужими жизнями.
— Томас, — сказал я, — вы можете идти?
Он кивнул.
— Сара, оставайтесь на линии. Найдите адрес адвоката фонда и отправьте его мне. Никуда не ходите одна.
— Даниэль, вам нельзя оставаться в этом подвале.
— Я знаю.
Я посмотрел на Коула.
— Но ему тоже нельзя.
Коул попытался пройти к лестнице. Томас шагнул ему навстречу и встал поперёк прохода. Его руки дрожали, но голос звучал твёрдо.
— Сегодня вы меня не заставите отойти.
На лице Коула впервые появилась настоящая тревога.
Я достал телефон и набрал номер больницы. Пока гудки шли один за другим, Сара прислала адрес: небольшая клиника в соседнем городе. Адвокат фонда ждал там.
— Не езжайте к нему, — сказала Сара. — Он сказал, что Малик тоже там.
— Именно поэтому я поеду.
— Это может быть ловушка.
— Конечно.
Я положил ведомость во внутренний карман и сделал снимок каждой страницы. Потом передал оригиналы Томасу.
— Если я не позвоню через час, отправьте их редакции, страховой компании и членам попечительского совета.
— Я не умею пользоваться электронной почтой.
— Сара поможет.
Томас посмотрел на документы, будто они весили тяжелее металлического ящика.
— А если вы не вернётесь?
— Тогда расскажите, что видели.
Он сжал ведомость обеими руками.
— Расскажу.
В больницу я приехал в двадцать минут первого. Лили уже сидела на кровати, укрытая тонким одеялом. Рядом лежала доска для письма. На ней было выведено: «Малик жив?»
Я кивнул.
Лили закрыла глаза. Из её груди вырвался короткий, болезненный звук.
— Я знаю, — сказал я. — Ты нашла выплаты. Ты хотела рассказать о Малиκе, но они поняли, что документы уничтожат их схему.
Она быстро написала: «Не только это».
— Что ещё?
Лили посмотрела на свою синюю толстовку в пакете с вещами. Затем показала на воротник.
Я достал одежду и осторожно провёл пальцами по тёмному пятну. Под внутренним швом пальцы нащупали твёрдый прямоугольник. Я распустил несколько стежков медицинскими ножницами.
Оттуда выпал крошечный накопитель, обёрнутый в кусок фольги.
На доске появилась фраза: «Сняла с камеры в редакции. Там не нападение. Там приказ».
Я сжал накопитель в ладони.
На этот раз документом они не отделаются.
Но Лили снова написала:
«Папа, посмотри до клиники».
Я открыл файл прямо на её телефоне. На экране была таблица с именами студентов, датами травм и выплатами. Последняя строка заставила меня остановиться.
«Лили Мерсер. Предварительная сумма — сто пятьдесят тысяч долларов».
Под строкой стояла дата, которая была ещё не наступившей.
Они уже назначили цену её молчанию. И уже подготовили выплату за то, что сами сделали с ней.
В клинику мы приехали в час ночи. Здание выглядело заброшенным, хотя на втором этаже горел один светильник. У входа нас встретил мужчина в дорогом пальто.
— Мистер Мерсер, — сказал он, — я представляю фонд Скоттов. Вы привезли дочь?
— Она осталась в машине.
— Тогда давайте поговорим спокойно.
— Сначала я хочу увидеть Малика Рида.
Мужчина побледнел.
— Не понимаю, о ком вы.
— Вы сами сказали Саре, что он здесь.
В эту секунду дверь клиники распахнулась. На пороге стоял худой молодой человек с тростью. Его левое колено было закреплено металлической шиной. На лице остался тонкий шрам, уходивший от виска к губе.
— Я здесь, — сказал он. — И я не подписывал никакого соглашения.
Адвокат фонда резко отступил.
Малик посмотрел на меня.
— Лили сказала, что её отец придёт. Она была уверена, что вы не станете торговаться.
Я оглянулся на машину. Лили сидела внутри и прижимала ладонь к стеклу.
— Расскажите всё, — попросил я.
— Сначала вы должны знать, — ответил Малик, — что Грэм Скотт не просто скрывал нападения. Он собирался закрыть фонд через три дня. Все выплаты должны были исчезнуть вместе с документами.
— Почему тогда он оставил следы?
Малик достал из кармана сложенный лист.
— Потому что не доверял сыну. Он подписал распоряжение, по которому фонд переходил не Оуэну, а университетской клинике. Но Грэм умер сегодня вечером.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Кто теперь управляет фондом?
— Оуэн. И он уже отменил распоряжение отца.
В клинике зазвонил внутренний телефон. Адвокат поднял трубку, послушал несколько секунд и протянул её мне.
— Это для вас.
Я приложил телефон к уху.
Голос Оуэна Скотта был тихим, почти детским.
— Даниэль, я не хотел, чтобы так вышло. Но если вы опубликуете документы, клиника Малика потеряет финансирование, а Лили станет обвиняемой. У меня есть подписи врачей, записи доступа и заявление, что она сама устроила драку.
Я посмотрел на Малика, на его шину, на свет, падавший на металлические костыли у стены.
— Ты думаешь, у тебя есть власть над всеми?
— У меня есть деньги.
— Нет. У тебя есть только то, что люди боялись забрать.
Я отключил разговор и передал накопитель Саре. Она уже связалась с редакцией, страховой компанией и попечителями университета. Но последним звонком я позвонил не им.
Я набрал номер, который Лили хранила в заметках под названием «Комиссия по аккредитации». На третьем гудке ответила женщина.
— У меня документы о систематическом сокрытии нападений на студентов, незаконном использовании страховых выплат и попытке сфальсифицировать дело моей дочери, — сказал я. — Всё будет опубликовано через десять минут, если вы не примете материалы официально.
— Кто вы?
— Отец Лили Мерсер. И человек, который больше не собирается ждать разрешения, чтобы защитить своего ребёнка.
Утром университет закрыл старый спортивный корпус. Попечительский совет отстранил Грэма Скотта посмертно от всех решений фонда и передал средства клинике, как он распорядился в последнем подписанном документе. Это был неожиданный поворот: отец Оуэна пытался спасти учреждение, которое сам годами использовал, но его сын отменил распоряжение и тем самым окончательно раскрыл себя.
Ричарда Коула задержали не за красивые слова и не из-за моей ярости. Томас Бринн подписал показания, братья Хейл подтвердили его рассказ, а страховщики потребовали вернуть деньги по каждой скрытой выплате. Элейн Прайс подала в отставку ещё до заседания попечителей и передала комиссии список приказов, которые подписывала под давлением.
Она пришла к Лили в больницу через два дня. Лили всё ещё не могла говорить. Элейн положила на край кровати свою служебную карточку.
— Я знала, что документы исчезают, — сказала она. — Но думала только о том, чтобы не потерять работу.
Лили написала на доске: «И что теперь?»
Элейн ответила не сразу.
— Теперь я буду свидетельствовать. Даже если больше никогда не получу работу в университете.
Лили посмотрела на неё и написала: «Тогда начните с имени Малика».
Элейн кивнула.
Оуэна я увидел через неделю в коридоре клиники. Он пришёл один, без охраны и дорогого пальто. В руках он держал папку с семейными бумагами.
— Я принёс распоряжение отца, — сказал он.
— Оно уже у комиссии.
— Там есть ещё кое-что.
Он протянул мне лист. На нём стояла подпись Грэма Скотта и список всех студентов, чьи выплаты были удержаны фондом. Внизу была приписка: «Если со мной что-нибудь случится, передать документы Лили Мерсер».
Я поднял глаза.
— Ты знал?
Оуэн посмотрел в сторону палаты.
— Я знал, что отец собирался всё вернуть. Я пришёл в ту ночь, чтобы забрать бумаги. Коул сказал, что можно напугать Лили, и она отдаст их. Я думал, он просто толкнёт её.
— Но ты остался.
— Да.
— И потом позволил обвинить её.
Он сглотнул.
— Я трус.
— Нет. Трус боится и уходит. Ты боялся и помогал им.
Оуэн опустил папку.
— Что мне сделать?
— Подписать показания. Передать все счета. Назвать каждого, кто получил деньги.
— А потом?
— Потом ты будешь жить с тем, что сделал.
Он подписал документы прямо на пластиковом столике в коридоре. Рука у него дрожала, когда он писал фамилию.
Лили наблюдала за ним из палаты. Когда Оуэн закончил, она подняла доску.
На ней было всего два слова: «Малик первый».
Оуэн прочитал и кивнул.
Через три недели Лили снова пришла в редакцию. Её челюсть ещё болела, речь оставалась медленной, но она настояла, чтобы статью напечатали под её именем. Заголовок был коротким: «Кому принадлежит боль студента?»
Внизу стояли имена Малика, Томаса и всех тех, кто согласился говорить.
Я сидел в последнем ряду, пока Лили читала текст перед студентами. Иногда она останавливалась, чтобы перевести дыхание. Никто не торопил её.
Когда она закончила, Малик поднялся со своего места и поставил рядом с ней свою трость.
Лили коснулась её пальцами.
Потом повернулась ко мне и тихо сказала первое после операции предложение:
— Папа, я всё-таки договорила.
Я посмотрел на её шесть металлических дуг, на следы швов и на лист с именами, приколотый к стене редакции.
— Да, — ответил я. — Теперь пусть слушают они.
Пропустили начало?
