ЧАСТЬ 4
Мартин снова позвонил и сказал, что перевод ушёл не один.
— Что значит «не один»? — спросил Себастьян.
Я слышала его голос из палаты. Рената цеплялась за мой рукав, пока медсестра проверяла капельницу.
— Со счёта сняли не четыре миллиона, — ответил Мартин. — Всего двенадцать. Четыре ушли на компанию Паломы, ещё восемь — на закрытие личных долгов.
Палома побелела.
— Я верну деньги.
— Кому ты собиралась их вернуть? — спросил Себастьян.
Она открыла рот, но ответила не сразу.
— Я не хотела, чтобы они тронули тебя.
— Кто они?
Палома сжала бордовую коробочку так сильно, что край крышки врезался ей в ладонь.
— Люди, которым я должна.
— Сколько?
— Двенадцать миллионов.
На несколько секунд в коридоре стало так тихо, что я услышала капли из системы над кроватью Ренаты.
Палома опустила глаза.
— Я вложила деньги в салон. Потом партнёр исчез. Я брала займы, чтобы закрыть первые долги. Дальше всё покатилось. Когда ты вернулся в мою жизнь, я думала, что смогу начать заново.
— Поэтому ты решила жениться на мне?
— Я любила тебя.
— Любовь не подделывает подпись.
Она вздрогнула.
— Я испугалась.
— Ты испугалась за себя. Не за меня.
Палома посмотрела на дверь палаты.
— Я видела, как ты смотришь на Ренату. Ты отдаёшь ей всё. Ей — дом, счета, компанию. А мне оставляешь обещания.
Я вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
— И поэтому решила сделать из меня воровку?
Палома повернула ко мне лицо.
— Если бы ты ушла сама, ничего бы не случилось.
— Я ушла. Но ты всё равно пришла за мной.
— Мне нужно было, чтобы Себастьян боялся тебе доверять.
— Тебе удалось.
Себастьян дёрнулся, будто эти слова попали точно в цель.
Я продолжила:
— Вы не просто уволили меня. Вы позволили Ренате думать, что я бросила её. Она заболела не только от температуры. Она четыре дня почти не ела и каждую ночь спрашивала Хосефину, почему я не пришла.
Себастьян закрыл глаза.
— Я не знал.
— Вы не хотели знать.
Рената тихо позвала меня из палаты.
— Дани?
— Я здесь.
— Палома уйдёт?
Я посмотрела на Себастьяна. Он стоял напротив женщины, которой доверил ключи, счета и место рядом с дочерью. Но решение должен был принять он.
— Да, — ответил он.
Палома резко повернулась.
— Ты не можешь просто вышвырнуть меня. Я твоя невеста.
— Ты не моя невеста.
Он снял с пальца тонкое кольцо, которое Палома носила в день моего увольнения. Я только сейчас заметила, что оно было не её.
— Это кольцо моей жены, — сказал Себастьян. — Я хранил его для Ренаты. Ты взяла его из сейфа без разрешения.
Палома уставилась на украшение.
— Ты дал его мне сам.
— Нет.
Хосефина тихо сказала:
— Я видела, как вы открывали сейф. Ключ лежал под книгой в кабинете.
Палома бросила кольцо на стул.
— Все против меня!
— Нет, — ответил Себастьян. — Против тебя говорят твои поступки.
Он достал телефон и позвонил Мартину.
— Заморозьте все счета, отмените завтрашнюю передачу доли и подготовьте документы о возврате средств. Также сохраните записи с камер и переписку по электронной подписи.
Палома сжала кулаки.
— Ты хочешь отправить меня в тюрьму?
— Я хочу, чтобы ты больше не могла распоряжаться моей дочерью, моими деньгами и чужой жизнью.
Он не вызвал никого в больницу. Не устроил спектакля. Просто позвонил своему бухгалтеру и сообщил нотариусу, что сделка отменяется. В ту ночь Палома ушла одна, без кольца и без браслета. Перед лифтом она остановилась.
— Себастьян, я действительно любила тебя.
Он не подошёл к ней.
— Возможно. Но ты любила будущую жизнь, которую придумала себе за мой счёт.
Двери лифта закрылись.
Я вернулась к Ренате. Она уже почти спала, но продолжала держать меня за палец.
— Ты снова будешь моей Дани?
У меня сжалось горло.
— Я буду рядом сегодня.
Себастьян вошёл следом.
— А завтра? — спросил он.
Я посмотрела на него.
— Завтра мы поговорим не как хозяин и няня.
— Как кто?
— Как два взрослых человека, которые должны решить, можно ли снова доверять друг другу.
Он кивнул.
— Я соглашусь на любые условия.
— Тогда первое: Рената больше никогда не должна становиться частью ваших взрослых игр.
— Согласен.
— Второе: я не буду жить в доме, где каждое моё действие можно истолковать как угодно. Мне нужен официальный договор, нормальная зарплата, выходные и право уйти, если я почувствую угрозу.
— Будет.
— И третье: вы сами расскажете Ренате, почему я ушла.
Себастьян посмотрел на спящую дочь.
— Завтра расскажу.
Но утром разговор пришлось отложить. Рената проснулась до рассвета и попросила воды. Я помогла ей сесть, а потом заметила на тумбочке маленькую пластиковую коробку из-под конфет.
Внутри лежала сложенная бумажка.
Я развернула её и увидела знакомый почерк Ренаты — неровные буквы, выведенные карандашом.
«Папа, не увольняй Дани. Палома сказала, что если я расскажу, она заберёт кролика и отправит меня жить к бабушке».
Я перечитала записку дважды.
Рената смотрела на меня, прикусив губу.
— Я написала её в тот день, когда Палома приходила в твою комнату. Хотела положить тебе в сумку, но испугалась.
Себастьян взял бумагу. Его лицо изменилось.
— Почему ты не сказала мне?
— Потому что ты тоже кричал, когда я спрашивала про Дани.
Он сел на край стула и закрыл лицо ладонями. Я видела, как его плечи дрогнули, но не подошла. Иногда человеку нужно самому услышать то, что он сделал.
Через час пришёл детский психолог, которого вызвал Мартин по просьбе Себастьяна. Рената рассказала всё ещё раз — про комнату, браслет, разговоры Паломы и угрозу забрать кролика. Я сидела рядом, не перебивая.
После беседы Себастьян не стал просить меня забыть случившееся. Он сам передал специалисту записи, банковские документы и записку дочери. Палома не вернула деньги добровольно, но после предъявления документов подписала соглашение о возврате имущества и отказалась от любых претензий на дом и счета. Её долги остались её долгами. Себастьян не спасал её от них.
Самым неожиданным стало другое.
Через неделю он продал дом в Запопане.
— Здесь Рената научилась бояться, — сказал он, стоя в пустой детской. — Я не хочу, чтобы стены напоминали ей, что взрослые могут использовать любовь против неё.
Я думала, он купит новый особняк. Но он выбрал небольшой дом рядом с реабилитационным центром, где Рената проходила занятия после болезни. В контракте на мою работу появился отдельный пункт: решения о ребёнке принимались только с участием психолога и доверенного родственника, а не одной ночью в кабинете.
Себастьян также перевёл четыре миллиона из личных накоплений на счёт Ренаты, чтобы восстановить сумму, которую Палома успела вывести. Остальные восемь он вернул через банк после отмены сомнительных переводов.
А я вернулась не сразу.
Сначала приходила на несколько часов. Потом оставалась до ужина. Мне было важно убедиться, что Рената не цепляется за меня из страха снова потерять.
Она постепенно снова начала смеяться.
Однажды мы сидели за столом и раскладывали карточки с животными. Себастьян вошёл с папкой в руках.
— Я принёс новый договор.
— Уже подписанный?
— Нет. Пустой с моей стороны.
Он положил папку передо мной.
Я открыла её. На первой странице были прописаны мои выходные, отпуск, зарплата и отдельная строка: «Даниэла имеет право прекратить работу без объяснений, если безопасность или достоинство ребёнка поставлены под угрозу».
Ниже Себастьян написал от руки:
«Я обязан спрашивать, прежде чем делать выводы».
— Это не юридический пункт, — сказала я.
— Самый важный.
Рената потянула меня за рукав.
— А можно я тоже подпишу?
— Ты пока не обязана подписывать взрослые договоры.
— Но я хочу написать, что Даниэла не ворует.
Она взяла зелёный карандаш и вывела под моей подписью кривые буквы. Себастьян смотрел на них долго, потом достал из кармана тот самый настоящий браслет. Застёжка была новой, блестящей.
— Я хочу передать его Ренате, когда она станет совершеннолетней, — сказал он. — Но теперь он будет храниться не в моём сейфе.
Он открыл маленькую металлическую коробку с кодовым замком и положил украшение внутрь.
— Код знаем мы трое.
Рената подняла голову.
— А Дани тоже?
— Дани особенно.
Я посмотрела на него.
— Не покупайте моё доверие дорогими вещами.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы это делаете?
Себастьян ответил не сразу.
— Чтобы вещь, которую использовали как оружие, снова стала просто вещью.
Рената протянула руку к коробке.
— А можно положить рядом мою жёлтую бусину? Она тоже важная.
Себастьян улыбнулся.
— Почему?
— Потому что с ней Дани приехала ко мне в больницу.
Я достала из кармана ту самую бусину, которую Рената оставила у меня в день моего увольнения. Всё это время я носила её в маленьком тканевом мешочке вместе с ключами.
Мы положили бусину рядом с браслетом.
Не как доказательство.
Как напоминание о том, ради кого взрослым наконец пришлось перестать врать себе.
Рената закрыла коробку и повернула кодовые колёсики. На каждом стояла цифра из даты, когда я впервые пришла в их дом.
Она не умела считать до конца, поэтому попросила меня помочь.
— Дани, держи крепче. Я сама хочу закрыть.
Я придержала коробку, а она защёлкнула замок.
Внутри, рядом с бриллиантами, осталась её неровная записка: «Папа, не увольняй Дани».
И когда Рената прижала ладонь к крышке, Себастьян тихо сказал:
— В этой семье больше никто не будет молчать из страха.
Рената посмотрела на него серьёзно.
— Тогда начни с правды, папа. Расскажи Дани, почему ты плакал в коридоре.
Он опустил взгляд на зелёные буквы под моей подписью.
— Потому что чуть не потерял человека, который спасал мою дочь, пока я думал, что спасаю её сам.
Рената удовлетворённо кивнула и убрала коробку в ящик своего письменного стола — туда, где раньше прятала конфеты и рисунки.
А потом достала из-под стола плюшевого кролика, посадила его рядом с собой и сказала:
— Дани, сегодня ты споёшь мне ту песню про луну?
Я посмотрела на неё, на её отца и на коробку, в которой поддельный замысел Паломы оказался рядом с детской запиской.
— Спою, — ответила я. — Но сначала ты съешь ужин.
Рената поморщилась.
— Только без папайи.
— Без папайи.
И она впервые за всю эту историю сама взяла меня за руку — не чтобы удержать, а чтобы повести к столу, где рядом с её тарелкой уже лежал зелёный карандаш и новая чистая страница.
Пропустили начало?
