ЧАСТЬ 4

Крышка коробки отлетела, письма рассыпались по ковру, а фотография Энни скользнула под комод.

София стояла, прижав ладонь ко рту.

— Нет, — прошептала она. — Он не мог.

— Кому он оставил документ? — спросила я в телефон.

— Вадиму Рогову. Вашему бывшему семейному бухгалтеру.

Я закрыла глаза.

Вадим Рогов приходил к нам через неделю после похорон Марка. Он сидел в этом самом кресле, гладил кожаную папку и говорил, что хочет «помочь мне разобраться с делами». Тогда я была слишком разбита, чтобы спросить, почему он знает о счетах, к которым никогда не имел доступа.

— Где он сейчас? — спросила я.

— В архиве нотариальной конторы. Он утверждает, что документ должен быть уничтожен, поскольку составлен с нарушениями.

— Не уничтожайте ничего. Я еду.

— Елена, послушайте, документ касается вашего дома. Если распоряжение действительно, банк может приостановить сделку уже сегодня.

— Какую сделку?

На том конце повисла пауза.

— Вы разве не знали? Вадим выставил дом на продажу от имени наследственного фонда.

У меня подогнулись колени.

Дом.

Единственное место, где Марк оставался не воспоминанием, а человеком: его кружка с треснувшей ручкой, коробка с выкройками, вмятина на дверце мастерской. Я подписала документы, которые Вадим приносил после смерти мужа, думая, что это оформление страховки.

— Он продал наш дом? — спросила я.

— Подготовил продажу. Завершить её не успел.

Лили подняла письма с пола.

— Мама, поезжай. Я останусь с Энни.

— Нет. Вы обе едете со мной.

София схватила её за плечо.

— Я должна сказать тебе ещё кое-что.

Энни отшатнулась.

— Только не ещё одну тайну.

— Вадим приходил ко мне вчера. Он предлагал деньги, если я подпишу отказ от любых претензий к наследству Марка.

— Почему ты не сказала?

— Потому что испугалась. Он показал мне копию твоего заявления о признании отцовства и сказал, что если я заговорю, он объявит тебя охотницей за деньгами.

Лили сжала кулаки.

— Поэтому ты пришла сюда?

— Поэтому. Я поняла, что молчание снова сделает Энни чужой.

В девять утра мы вошли в нотариальную контору. На стенах висели часы, все показывали разное время. Вадим стоял у окна с кожаной папкой в руке.

Он улыбнулся мне.

— Елена, вы напрасно устроили сцену.

— Где документ Марка?

— Его не существует в юридическом смысле.

— Тогда почему нотариус позвонил мне?

Улыбка исчезла.

Нотариус, худой мужчина с красными веками, положил перед нами папку.

— Распоряжение подписано Марком в присутствии двух свидетелей. Один из них умер. Вторая свидетельница здесь.

Дверь открылась, и в кабинет вошла пожилая женщина в коричневом пальто. Она держала трость, украшенную резной птицей.

София вскрикнула.

— Моя мать.

Старушка посмотрела на неё.

— Я слишком долго молчала, — сказала она. — Марк пришёл ко мне за три дня до смерти. Просил защитить обеих девочек.

Вадим побледнел.

— Она ничего не понимает. Ей девяносто два.

— Мне девяносто три, — отрезала старушка. — И я помню, как вы стояли за дверью и слушали наш разговор.

Вадим сжал папку.

Нотариус раскрыл документ.

Марк не оставлял дом ни Елене, ни Софии, ни Лили, ни Энни по отдельности. Он создавал семейный фонд, чтобы мастерская и дом достались обеим дочерям после совершеннолетия. До этого управлять всем должна была Елена.

Но внизу стояла приписка, сделанная от руки:

«Если Елена узнает о второй дочери после моей смерти, передайте ей не только документы. Передайте ей всю мастерскую. Она умеет превращать обрывки ткани в одежду. Пусть девочки решат, что шить дальше».

Я не сразу смогла вдохнуть.

Вадим резко захлопнул папку.

— Это романтическая записка, а не распоряжение.

— Подпись удостоверена, — сказал нотариус.

— И фонд зарегистрирован, — добавил мужчина по телефону, который приехал вместе с нами. — Вы не имели права оформлять продажу дома.

— Я действовал в интересах Елены.

— Вы подделали доверенность, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Вы ничего не понимаете в финансах. После смерти Марка долги съели бы всё. Я спасал активы.

Старушка ударила тростью по полу.

— Врёшь. Марк сказал, что ты просил его переписать мастерскую на себя. Он отказал.

Вадим дёрнулся.

И этого движения хватило. Нотариус открыл другой конверт — тот, который Вадим пытался забрать из архива.

Внутри лежали банковские выписки. Вадим переводил деньги фонда на собственный счёт почти пять лет.

Не миллионы.

Мелкие суммы. Такие, чтобы никто не заметил. Аренда машины. Платёж за квартиру. Оплата его долгов.

Он хотел получить мастерскую не ради дома. Ему нужна была подпись на праве продажи, чтобы закрыть свои долги.

Вадим сел.

— Марк знал? — спросила я.

— Знал, — ответил нотариус. — Поэтому и составил новое распоряжение.

Я посмотрела на Софию. Она плакала, но не прятала лица. Энни стояла рядом с Лили, и их плечи соприкасались.

— Почему Марк не сказал мне сам? — спросила я.

Старушка ответила:

— Потому что он был трусом в одном и честным в другом. Он думал, что признание разрушит вашу семью. А потом понял, что молчание разрушает сразу две.

Эта фраза ударила точнее любого обвинения.

После нотариальной конторы мы вернулись в мастерскую. Я открыла шкаф, где хранились ткани, и достала платье Энни. Юбка была немного перекошена возле бедра, но складки красиво держали свет.

Энни провела пальцами по шву.

— Ты правда шила его для меня, даже если бы не знала про папу?

Лили кивнула.

— Да. Ты хорошо поёшь. А люди должны смотреть на сцену, а не на то, во что ты одета.

— А теперь?

— Теперь я хочу знать, почему папа не пришёл.

Я поставила между ними коробку с письмами.

— Узнаете вместе со мной. Но не сегодня всё сразу.

София посмотрела на меня.

— Вы хотите, чтобы мы остались?

Я оглянулась на стол, за которым Марк когда-то раскладывал выкройки. На стене висела линейка с его карандашными отметками. Рядом стоял старый манекен без головы.

— Я хочу, чтобы Энни получила то, что ей оставили. И чтобы она сама решила, как называть Марка.

— А вы сможете простить его? — спросила София.

Я не знала ответа.

Но знала другое.

Лили не должна была быть взрослой вместо меня. Энни не должна была платить за чужую тайну. София не должна была каждый раз входить в нашу жизнь с коробкой в руках и страхом на лице.

В тот вечер мы разделили письма на три стопки: для Лили, для Энни и для меня. Одно письмо оказалось без адресата. На обороте Марк нарисовал платье с необычным воротником — таким, какого я никогда не видела.

Лили разложила выкройку на столе.

— Сделаем его вместе?

Энни посмотрела на неё.

— Только если ты научишь меня шить рукав.

— Только если ты научишь меня первой песне из концерта.

София тихо рассмеялась сквозь слёзы.

Я достала из коробки серебряную катушку и положила её рядом с выкройкой. Внутри катушки что-то звякнуло. Лили поддела крышку иглой.

Там лежал крошечный ключ и записка Марка.

«Для шкафа, который я не успел открыть».

Мы все посмотрели на запертую дверцу в конце мастерской.

Энни первой взяла ключ.

— Открываем?