ЧАСТЬ 4
…— Почему он звонил в клинику? — спросила я.
Марина не ответила сразу. В коридоре пахло мокрыми куртками, яблочным мылом и пылью от старого ковра. Лиза держала меня за большой палец, а Соня прижимала к груди деревянную пирамидку.
Павел отвёл взгляд.
— Я хотел защитить их.
— От кого?
— От тебя.
Эти слова ударили сильнее, чем признание о деньгах.
— Ты пять лет убеждал меня, что они умерли. А теперь называешь себя их защитником?
— Ты была нестабильна после родов. Врачи говорили, что тебе нужна помощь.
— Мне нужна была правда.
Галина раскрыла журнал на нужной странице.
— Не слушайте его. Я видела, как он пришёл в роддом. Он не спрашивал о вашем состоянии. Он спрашивал, кто может оформить передачу детей без вашего присутствия.
Павел резко повернулся к ней.
— Вы не знаете, что происходило в моей семье.
— Зато знаю, что вы обещали доктору Соколову деньги, а Марине — детей. Одним вы сказали, что жена умирает. Другой — что жена отказалась. А мне сказали, что бумаги нужны для спасения девочек.
Марина медленно опустила руки.
— Почему вы молчали пять лет?
Галина посмотрела на близнецов.
— Потому что боялась, что Павел заберёт их. Он говорил, что у него есть люди, которые легко оформят всё как несчастный случай.
В комнате раздался звук разбитого стекла. Павел задел локтем стакан на подоконнике. Осколки рассыпались по линолеуму, и девочки вздрогнули.
Я встала между ним и детьми.
— Ты больше к ним не подойдёшь.
— Ты думаешь, теперь можешь просто забрать их?
— Я не знаю, что могу. Но знаю, что они мои дочери.
Марина шагнула ко мне.
— Я не отдам их человеку, который уничтожил их документы. Но и тебе я не позволю забрать их только потому, что ты их родила.
Я посмотрела на неё.
— Ты их любишь?
— Каждый день. Даже когда просыпалась от страха, что кто-то постучит и скажет, что я всё делала неправильно.
— Тогда помоги мне не разрушить их жизнь.
Марина заплакала. Не громко. Просто слёзы потекли по лицу и упали на её серый шарф.
— Я не знала, что ты жива для них, — прошептала она. — Я думала, что ты отказалась.
— А я думала, что они умерли.
Мы стояли напротив друг друга, две женщины, которых Павел пять лет держал по разные стороны одной лжи.
Телефон снова зазвонил. На этот раз у меня.
— Вера Андреевна? — спросил незнакомый мужской голос. — Я врач из детской клиники. Лизе и Соне требуется срочное переливание. Анализы показали редкое совпадение с вами. Если вы готовы, приезжайте немедленно.
— Я еду.
Павел шагнул ко мне.
— Не делай этого. Если ты появишься в клинике, всё всплывёт.
— Именно поэтому я и появлюсь.
Марина взяла девочек за руки.
— Мы поедем вместе.
— Нет, — сказал Павел. — Вы не понимаете, что подпишете.
Я впервые увидела в его лице не злость, а настоящий страх.
На парковке он попытался перегородить нам дорогу. Но директор сада уже вызвала службу охраны, а Галина передала копии документов журналистке, которая приехала за детьми после звонка одного из родителей. Никто не кричал. Никто не бил Павла. Его просто окружили камеры, вопросы и люди, которым он больше не мог приказать молчать.
В клинике девочек увезли в процедурную. Я сидела на жёстком стуле, пока медсестра брала у меня кровь. Над дверью мигала зелёная лампа, а в руках у меня был тот самый лист с настоящим свидетельством о рождении.
Марина стояла рядом.
— Если анализ подтвердит родство, — сказала она, — я подпишу согласие на временную опеку. Пока вы обе не привыкнете друг к другу.
Я посмотрела на неё.
— Ты правда готова?
— Я готова потерять роль матери, если это поможет им не потерять самих себя.
За дверью заплакала Соня.
Я вскочила, но медсестра остановила меня.
— Подождите минуту.
Павел появился в конце коридора. Его не пустили дальше. Он выглядел старше, чем час назад.
— Вера, — сказал он. — Я хотел только одного: чтобы у них была семья.
— У них была семья.
— Я испугался, что ты умрёшь.
— И поэтому похоронил меня вместе с детьми?
Он сжал кулаки.
— Я думал, что потом всё исправлю.
— Когда?
Павел не ответил.
Галина подошла к нему и положила на стойку последнюю страницу журнала.
— Вы забыли, Павел. Внизу есть ещё одна подпись.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Чья?
— Ваша. Вы написали, что получили двух живых детей и обязуетесь не сообщать матери об их местонахождении.
Павел побледнел. Не от стыда. От понимания, что документ существовал всё это время.
Дверь процедурной открылась.
— Мама? — позвала Лиза.
Я вошла первой.
Обе девочки лежали на кроватях, соединённые тонкими трубками. У Сони на запястье был пластырь с нарисованным жёлтым корабликом. Я села между ними и протянула руки.
— Я здесь.
— Ты заберёшь нас? — спросила Лиза.
Я посмотрела на Марину, стоявшую в дверях.
— Я заберу вас из лжи. А дальше мы будем учиться жить честно. Все вместе, если вы захотите.
Соня крепко сжала мои пальцы.
— А Марина тоже пойдёт?
— Пойдёт, — ответила я.
Марина отвернулась, чтобы девочки не увидели её слёз.
После переливания врачи подтвердили родство. Документы Павла передали в отдел по защите детей, но я не стала требовать немедленно разлучить девочек с Мариной. Для них она была не преступницей и не чужой женщиной. Она была той, кто по ночам измерял им температуру, заплетал волосы и оставлял под подушкой записки с маленькими смешными рожицами.
Павел потерял возможность решать за нас. Его долги, поддельные бумаги и признания в переписке стали известны всем, кто должен был их увидеть. Но самое тяжёлое наказание он получил не от закона.
Когда его вывели из клиники, Соня спросила, кто это.
Я ответила:
— Человек, который очень долго боялся правды.
— Он наш папа?
Я не стала лгать.
— Да. Но быть папой — это не только иметь такое имя в свидетельстве.
Лиза задумалась, потом сняла с волос красную заколку в форме клубники и протянула её мне.
— Возьми. Чтобы не потеряться.
Я прикрепила заколку к воротнику больничной рубашки. Марина поставила рядом два бумажных стаканчика с тёплым какао, а Галина принесла из архива копию первой записи о рождении.
На ней были мои имя и фамилия.
Под строчкой с приметами детей кто-то когда-то приписал карандашом: «Мать спрашивала о них до потери сознания».
Я провела пальцем по этим словам.
Пять лет я думала, что мои дочери умерли, потому что никто не ответил на мой вопрос.
Теперь ответ сидел передо мной на больничной кровати и сердито морщил нос из-за горького лекарства.
— Мама, — сказала Соня, — а почему у тебя глаза разные?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Потому что вы обе оставили мне по одному.
Лиза подняла свой бумажный кораблик и поставила его на край подоконника, между двумя стаканчиками какао.
— Тогда он поплывёт к нам домой, — сказала она.
Пропустили начало?
