ЧАСТЬ 4
…Я не успела спросить, кто он.
Из-за ворот выбежала женщина в зелёной медицинской форме. За ней шёл мальчик лет семи, прижимая к груди игрушечного кита. На его левой щеке темнел круглый след.
— Где Ванесса? — спросила женщина.
Ванесса отступила.
Мальчик увидел её и спрятался за фельдшера.
— Она здесь, — сказала Нора.
Ричард медленно убрал руку с запястья жены. Ванесса тут же рванулась к боковой лестнице, но Павел встал у неё на пути.
— Отойди, — прошипела она.
— Больше нет.
Это были первые слова Павла за весь вечер, в которых не слышалось оправдания.
Ванесса ударила его ладонью по груди. Мэй вскрикнула, а я прижала её к себе.
Ричард шагнул между ними.
— Ванесса, даже не думай приближаться к ребёнку.
— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она. — Эти дети лгут. Все дети лгут, когда их жалеют.
Мальчик выглянул из-за фельдшера.
— Она сказала, что если я расскажу, папа больше не вернётся домой.
На террасе стало так тихо, что я услышала, как в фонтане капля ударилась о камень.
Доктор Артур опустил голову.
— Его зовут Томас. Его мать работает в фонде Ричарда. Ванесса обещала устроить мальчика в закрытую школу, если он будет приходить на «занятия».
Ричард побледнел.
— Сколько детей?
— Я знаю о пяти, — ответил Артур. — Возможно, больше.
Ванесса посмотрела на мужа.
— Ты не посмеешь разрушить всё из-за нескольких испуганных детей.
— Ты уже разрушила всё сама.
Он сказал это спокойно. От этого Ванесса будто потеряла равновесие.
Я стояла рядом с Мэй и не могла отвести глаз от её запястья. На коже ещё оставалась тонкая красная полоска. Вчера я снова поверила Павлу, когда он сказал, что дочь просто зацепилась за пряжку.
Я взяла его за руку.
— Ты знал о каждом визите?
— Не о каждом.
— Но о первом и втором знал.
— Да.
— И всё равно привёз её обратно.
Павел посмотрел на Мэй. В его лице было что-то тяжёлое, но мне уже не хотелось облегчать ему эту тяжесть.
— Я думал, что смогу забрать её потом.
— Ты мог забрать её сразу.
— Я боялся.
— А она была маленькой. Ей было четыре года.
Павел опустился на колени перед дочерью.
— Мэй, прости меня.
Она не подошла. Красная заколка-ласточка всё ещё висела у неё на волосах, перекосившись после нашей беготни.
— Ты тоже кусался? — спросила она.
Павел закрыл глаза.
— Она укусила меня, когда я пытался открыть дверь.
— Почему ты не позвал маму?
Он посмотрел на меня.
— Потому что мне было стыдно.
Мэй подумала и сказала:
— Мне тоже было стыдно. Но я всё равно сказала.
Я почувствовала, как внутри меня что-то разломилось. Не от жалости к Павлу. От того, что моя маленькая дочь оказалась смелее двух взрослых людей, которые должны были её защищать.
Ричард взял папку со стола и передал её доктору.
— Все документы отправлены попечителям?
— Да.
— Тогда фонд прекращает работу сегодня.
Ванесса резко повернулась к нему.
— Ты не можешь закрыть его без моего согласия.
— Могу. Я основал его.
— И потеряешь всё.
— Если это значит, что дети больше не попадут к тебе, пусть.
Она смотрела на него, будто ждала привычного спасения. Ричард не двинулся.
Потом Ванесса обратилась ко мне.
— Вы не понимаете, что делаете. Павел потеряет работу. Ваша дочь останется без денег. Ричард не станет содержать вас из жалости.
Я почувствовала знакомый страх. Именно на нём Павел держал меня весь вечер: на страхе за квартиру, счета и будущее.
Но рядом стояла Мэй.
— Мы не просим Ричарда нас содержать, — сказала я. — Мы просим, чтобы к детям больше никто не прикасался.
— Вы думаете, одна фраза всё изменит?
— Нет. Её фраза уже изменила всё.
Ричард повернулся к Павлу.
— Завтра ты принесёшь мне заявление об увольнении.
Я резко посмотрела на него.
— Павел не единственный виноват.
— Я знаю, — ответил Ричард. — Поэтому он не будет руководить ни одним проектом фонда. Но он помог собрать документы. Это не стирает его поступка, однако даёт детям шанс.
Павел кивнул.
— Я подпишу.
— И оплатишь лечение Мэй и Томаса, — добавила я.
Он посмотрел на меня.
— Всё, что понадобится.
— Не обещай мне. Подпиши распоряжение.
Ричард молча протянул ему папку и ручку. На белом листе Павел написал сумму, даты и согласие на независимое обследование всех детей, которые посещали кабинет Ванессы.
Его рука дрожала, но подпись получилась разборчивой.
Ванесса села на ступеньку. С её шеи соскользнула подвеска в форме жала и звякнула о камень.
Нора подняла её и положила рядом с папкой.
— Эту вещь она надевала каждый раз, когда приглашала детей, — сказала женщина. — Они называли её жалом.
Мэй посмотрела на подвеску.
— Она жалит не шеей, — сказала дочь. — Она жалит зубами.
Доктор Артур тихо выдохнул.
Я отвела Мэй к краю террасы, подальше от взрослых. Она позволила мне снять её красную заколку и поправить волосы.
— Ты испугалась? — спросила я.
— Да.
— Почему сказала при всех?
Мэй пожала плечами.
— Потому что ты сказала мне никогда не врать про боль.
Я прижала губы к её лбу.
В тот вечер мы не уехали вместе с Павлом. Он остался подписывать бумаги, отвечать на вопросы и рассказывать всё, что знал. Я взяла Мэй за руку и села в машину Ричарда, потому что ей нужно было к врачу, а у меня не осталось сил вести.
В клинике доктор осмотрел её запястье, сделал снимки и долго разговаривал с ней так, будто она была взрослой. Мэй показала место, где Ванесса держала её. Потом показала второе — на плече.
Я сидела рядом и записывала каждое слово.
Томаса увезли в другую палату. Его мать плакала в коридоре и всё время повторяла, что думала о хорошей школе, а не о том, что происходит за закрытой дверью.
Ричард приехал под утро. Он принёс не цветы и не деньги, а толстую папку с копиями документов.
— Я подписал передачу управления фондом независимой комиссии, — сказал он. — Ванесса больше не имеет к нему доступа.
— А Павел?
— Его показания внесены в документы. Он лишится должности и доли в будущих проектах.
Я кивнула.
— Он заслужил это.
— Да.
Ричард помолчал.
— Но я не выгоню его из фонда окончательно. Он будет помогать проверять всех сотрудников и отвечать перед семьями детей. Без права распоряжаться деньгами.
Я посмотрела на него.
— Почему?
— Потому что наказание должно быть не только потерей зарплаты. Пусть каждый день видит, кого подвёл.
Я не знала, справедливо ли это. Но впервые за ночь решение принимал не страх.
Когда Павел пришёл в палату, на нём была та же белая рубашка. Только воротник порвался, а на запястье остался след от укуса.
Он остановился у двери.
— Можно войти?
Мэй спрятала руку под одеяло.
Я ответила не сразу.
— Войди. Но не подходи к ней без разрешения.
Павел сел на стул.
— Я не буду просить тебя вернуться домой.
— Хорошо.
— Я снял комнату рядом с работой. Подписал всё, что требовал Ричард. И рассказал комиссии о каждом разговоре с Ванессой.
— Почему сейчас?
Он посмотрел на дочь.
— Потому что она сказала правду раньше меня.
Мэй достала из-под подушки рисунок. Тот самый дом с чёрными окнами и четырьмя красными кружками.
— Я дорисовала, — сказала она.
На новом листе дом был без окон, но рядом стояли три человека: я, Мэй и Томас. В руках у каждого был маленький бумажный щит.
— А где папа? — тихо спросил Павел.
Мэй долго смотрела на рисунок.
— Он там, где чинят то, что сломали.
Павел отвернулся, прикрыв лицо ладонями.
Я не обняла его. Не потому, что хотела наказать. Просто Мэй ещё не была готова, и я не собиралась снова ставить взрослого выше ребёнка.
Через неделю на заседании фонда Ричард зачитал имена всех детей, которым должны были вернуть деньги за лечение и обследования. Ваннеса не пришла. Она передала свои полномочия и уехала из города до того, как комиссия закончила работу. Но её документы остались, и каждый ребёнок получил возможность рассказать свою историю без неё.
Павел приходил к Мэй только в присутствии врача и потом, когда она сама соглашалась. В первый раз она разрешила ему показать запястье, но не разрешила дотронуться.
Он принял это молча.
Я тоже начала лечение у психолога. Не потому, что была виновата в том, чего не знала. А потому, что слишком долго заставляла себя не замечать очевидного: ночные вздрагивания Мэй, её страх перед закрытыми дверями, Павловы ответы, которые всегда заканчивались словами «не усложняй».
Однажды Мэй принесла мне красную заколку-ласточку. Пружинка после праздника погнулась, и я не смогла закрепить её в волосах.
— Её надо починить, — сказала дочь.
— Починим.
— Не такую. Другую.
Она достала из коробки новую заколку, которую ей подарил Томас. На ней была маленькая бумажная лодка.
— Ласточка летает одна, — объяснила Мэй. — А лодка может плыть с кем-то.
В тот день мы пришли в фонд на первое открытое собрание семей. В комнате стояли длинные столы, стопки медицинских бланков и коробка с карандашами. Томас сел рядом с Мэй. Павел был у дальней стены, сортировал документы и не приближался без приглашения.
Ричард попросил Мэй самой выбрать место для рисунков.
Она поставила свой лист перед табличкой «Комната поддержки».
На новом рисунке дом имел открытые окна. Но Мэй не нарисовала ни дверей, ни замков. Она изобразила длинный стол, за которым сидели дети и взрослые, а на столе лежала серебряная подвеска в форме жала, перечёркнутая красным карандашом.
— Вот так лучше, — сказала она.
Я посмотрела на Павла. Он держал в руках пачку чистых листов и ждал, пока кто-нибудь попросит его помочь.
Мэй взяла карандаш и протянула ему один.
— Папа, нарисуй себе щит.
Павел сел на самый край стола.
— Какой?
— Который нельзя прятать.
Он начал рисовать. Рука у него всё ещё дрожала.
А Мэй впервые за долгое время не оглянулась на закрытую дверь кабинета.
Она наклонилась над своим рисунком и вывела крупными буквами: «ЗДЕСЬ НИКТО НЕ КУСАЕТСЯ».
Пропустили начало?
