ЧАСТЬ 4

— …он оставил распоряжение на имя Норы, — закончила женщина из клиники.

Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.

— Какое распоряжение?

— Дэниел несколько месяцев перечислял деньги в фонд лечения девочки. Но два платежа были возвращены. Он пришёл лично и попросил перевести их на закрытый счёт, доступ к которому получала только Моника.

Я посмотрела на Виктора.

Он стоял у сарая, бледный, с застывшей рукой на дверной задвижке.

— Почему мне об этом никто не сказал?

— Потому что ваш муж попросил сообщить после завершения проверки. Он подозревал, что кто-то забирает деньги из фонда Норы.

Моника резко подняла голову.

— Дэниел знал?

— Он знал, что платежи исчезают, — ответила я. — Но не знал, кто это делает.

Виктор шагнул назад.

— Клэр, не надо превращать это в представление.

— Ты сам превратил мой сад в доказательство.

Он посмотрел на мать.

— Я верну всё.

— Что именно? — спросила Моника. — Яблоки? Деньги? Годы, когда я думала, что спасаю Нору?

Девочка всё ещё сидела в машине. Она не слышала каждой фразы, но видела лица взрослых и держала рюкзак обеими руками.

Я подошла к ней и присела у открытой двери.

— Нора, ты помнишь, как Дэниел приносил тебе груши?

Она кивнула.

— Он говорил, что у них вкус солнца.

— Да. Он ещё обещал, что этой осенью ты сама выберешь самые сладкие.

Нора посмотрела на голые ветви.

— А теперь нельзя?

Я не смогла ответить сразу.

Внутри меня поднималась злость, но рядом стоял ребёнок, который не был виноват ни в краже, ни в поддельных бумагах, ни в том, что взрослые превратили лечение в рычаг.

— Можно, — сказала я. — Но сначала деревьям понадобится помощь.

В тот же день Моника сама вынесла из сарая все ящики. Она расставила их на дорожке и сверяла клейма с моими записями.

— Здесь сорок два килограмма яблок, — сказала она, вытирая ладони о фартук. — Ещё три ящика груш Виктор отвёз на рынок.

— Я верну деньги, — сказал он.

— Не мне, — ответила я. — В фонд Норы.

— У меня нет такой суммы.

— Тогда продашь машину.

Он резко поднял глаза.

Это была его любимая машина — старый фургон, на котором он ездил по ярмаркам и заключал сделки. Виктор смотрел на неё, будто впервые видел, сколько она стоит.

Моника сняла с шеи тонкую цепочку с медальоном.

— И мои украшения пойдут туда же.

— Мама, нет.

— Ты продал мою подпись, мой двор и чужое горе. Не тебе решать, чем я буду расплачиваться за доверие.

Я ожидала, что Виктор начнёт оправдываться. Но он вдруг сел на ступеньку сарая и закрыл лицо руками.

— Я взял первые деньги, чтобы закрыть долг, — сказал он. — Потом решил, что отыграюсь. Когда не получилось, подделал план. Дэниел заметил колышки и пригрозил рассказать всем. Я хотел только напугать его, но он умер раньше.

У меня перехватило дыхание.

— Ты поэтому полез в сад после похорон?

Он кивнул.

— Я думал, если деревья исчезнут, никто не докажет, где проходит граница.

Моника отвернулась. Её плечи дрожали, но она не плакала.

Мистер Альварес тем временем стоял у северного края сада и забивал старый настоящий колышек обратно в землю.

— Дэниел оставил всё необходимое, — сказал он. — Он понимал, что память иногда приходится защищать бумагами.

Я вспомнила его тетрадь. Последнюю фразу. «Проверь северную сторону».

Он не успел сказать мне правду вслух, но всё равно нашёл способ предупредить.

Через два дня Виктор продал фургон. Деньги ушли в фонд Норы. Ещё часть суммы он перевёл после того, как кооператив официально запретил любые сделки с участком. Новые бумаги о границах подписали при соседях, а старый забор переставили туда, где он стоял по плану Дэниела.

Моника не просила прощения красивыми словами.

Она приходила каждое утро с перевязанными руками и помогала обрезать сломанные ветви.

— Я думала, что если принесу домой достаточно денег, Нора будет жить, — сказала она однажды.

— А Виктор убедил вас, что другого пути нет.

— Нет, — ответила Моника. — Другого пути я не захотела увидеть.

Это было честнее любого раскаяния.

Через неделю Нора пришла в сад с маленькой лейкой. Бен показал ей, как поливать землю у молодой груши, а Лили сидела на перевёрнутом ведре и раскладывала яблочные семечки в ряд.

Моника стояла у забора.

— Клэр, можно я посажу здесь новую яблоню?

Я посмотрела на место, где лежала сломанная ветка.

— Только если не для продажи.

Она кивнула.

— Для Норы. И для тех, кто придёт после неё.

Виктор помогал копать. Он работал молча, пока лопата не ударилась о камень.

Под камнем лежала жестяная коробка Дэниела, которую мы не заметили в первый день. Внутри оказался пакетик семян и записка, написанная его почерком.

«Клэр, если дети посадят это сами, сад переживёт нас обоих».

Я прочитала записку Бену.

Он долго смотрел на семена, потом спросил:

— Папа знал, что умрёт?

Я присела рядом и положила ладонь ему на плечо.

— Нет. Но он знал, что всё настоящее продолжается не само. Кто-то должен каждый раз снова взять лопату.

Бен протянул мне семена.

— Тогда давай посадим.

Мы выкопали яму у самого нового забора. Нора опустила туда первый росток, Бен придержал ствол, а Моника засыпала корни землёй. Виктор стоял в стороне, пока я не протянула ему лопату.

— Держи ровно.

Он взял её обеими руками.

Когда земля сомкнулась вокруг саженца, Моника достала из кармана отцовскую кепку Дэниела. Бен всё это время носил её с собой, но теперь снял и повесил на край забора, чтобы не испачкать.

Ветер качнул козырёк.

Нора посмотрела на маленькое дерево и спросила:

— А когда на нём будут яблоки?

— Не скоро, — ответила я.

— Тогда я буду ждать.

Я провела пальцами по свежей коре. Рядом с саженцем лежала старая сломанная ветка, а в земле блестел настоящий межевой колышек.

Бен вдруг поднял голову.

— Мам, а папа правда говорил, что деревья запоминают заботу?

— Правда.

— Тогда это дерево запомнит всех нас?

Я посмотрела на Монику, на Нору, на Виктора с землёй под ногтями и на детей, которые уже спорили, кому поливать первым.

— Если мы не перестанем приходить, — сказала я.