ЧАСТЬ 4

— Эта дата завтрашняя, — сказал я.

В палате стало так тихо, что я услышал, как в металлической коробке Элеоноры перекатывается таблетка.

Келси смотрела на подпись, будто видела её впервые.

— Я этого не подписывала.

— Подпись поддельная, — сказал Хейл. — Но заявление уже зарегистрировано. Если утром заберут детей из школы, Келси придётся доказывать, что она не представляет угрозы.

Мать выпрямилась.

— Я не собиралась причинять им вред.

— Ты собиралась забрать их, — ответил я.

— Я собиралась поместить их в безопасное место.

— В место, где они не смогут говорить с матерью?

Она посмотрела на мальчиков.

Кормак прижался к Келси. Каллан спрятал руки в рукава. Коннор шептал что-то Силлиану, а тот не сводил глаз с моей матери.

Я понял, чего Виктория добивалась все эти годы.

Не любви.

Контроля.

Она хотела, чтобы я женился на Женевьеве, объединил два семейных фонда и перестал задавать вопросы. А если я когда-нибудь узнаю о Келси, у неё уже был готовый рычаг: дети, которых можно объявить брошенными, мать, которую можно представить опасной, и четыре мальчика, за которых я бросился бы подписать что угодно.

— Ты хотела заставить меня отказаться от них? — спросил я.

— Я хотела, чтобы ты не разрушил компанию из-за женщины, которая исчезла.

— Она не исчезла. Ты её спрятала.

— Она была никем.

Келси вздрогнула, но не опустила голову.

Элеонора медленно встала с кровати.

— Нет, госпожа Фаррингтон. Она была матерью, которая шесть лет работала по ночам и спала на полу рядом с четырьмя кроватями. Вы просто никогда не видели её там.

Мать повернулась к ней.

— Вы понятия не имеете, сколько я сделала для этой семьи.

— Зато я знаю, сколько вы забрали у неё, — ответила Элеонора.

Хейл раскрыл папку и достал ещё один документ.

— Я нашёл его в архиве семейного фонда. Это распоряжение о переводе средств. Виктория перечисляла деньги не Келси, а посреднику, который снимал их наличными. Внизу стоит подпись вашего отца.

Мать дёрнулась.

— Отец умер пять лет назад.

— Именно поэтому он не сможет объяснить, почему его подпись стоит под распоряжением, составленным через год после смерти.

Я взял лист.

Мать не просто подделывала чужие документы. Она присваивала деньги фонда, созданного моим дедом для помощи семьям с детьми. Через этот фонд она оплачивала молчание, перевозила людей и покупала нужные решения.

Но Хейл ещё не закончил.

— Я проверил счета, — сказал он. — Из фонда ушли деньги не только на Келси. Были ещё семь семей. Всем женщинам обещали помощь, если они подпишут отказ от претензий к компании.

Женевьева закрыла рот ладонью.

— Сколько детей?

— Двадцать три, — ответил Хейл.

Мать качнула головой.

— Я спасала фонд от краха.

— Ты спасала себя, — сказал я.

В коридоре послышались шаги. Двое мужчин в дорогих пальто остановились у двери. За ними стояла женщина с папкой и удостоверением службы защиты детей.

Келси побледнела.

Я встал между ними и мальчиками.

— По какому основанию вы пришли?

Женщина взглянула на бумагу.

— Получено заявление о ненадлежащем уходе и возможной угрозе несовершеннолетним.

— Заявление с поддельной подписью, — сказал Хейл.

— Это установит проверка.

— Проверка начнётся сейчас, — ответил я. — Но дети никуда не поедут без независимого представителя и матери рядом.

Один из мужчин сделал шаг внутрь.

Кормак вцепился мне в ладонь.

Я почувствовал его маленькие пальцы и понял, что страх больше не может решать за меня.

— Мистер Фаррингтон, — сказала женщина, — вы юридически ещё не признаны отцом.

— Тогда я пройду все необходимые процедуры. Но не позволю использовать этот пробел против детей.

Женевьева подошла к ней и протянула папку.

— Здесь банковские переводы, брачный договор и документы фонда. Передайте их своему руководству. А потом позвоните в независимую службу, потому что ваше заявление составлено человеком, который сам фигурирует в этих материалах.

Женщина взглянула на Викторию.

Мать впервые отступила к стене.

Её пальцы коснулись жемчужного ожерелья.

— Женевьева, ты уничтожишь обе семьи.

— Нет, — сказала она. — Ты пыталась сделать из меня награду за молчание. Я просто перестала быть твоим украшением.

Мужчины ушли в коридор, чтобы дождаться независимого представителя. Келси осталась сидеть на краю кровати, прижимая к себе Силлиана.

— Я не хотела, чтобы ты узнал, — сказала она.

Я сел напротив.

— Почему?

— Потому что твоя мать сказала, что ты выбрал другую жизнь. А потом она показала мне письмо с твоей подписью. Я была после родов, у меня не было денег, дети болели. Я поверила.

— Я тоже поверил её письму.

Келси посмотрела на меня.

— Ты правда искал меня?

— Каждый день. Просто искал не там и не у тех людей.

Между нами стояли шесть лет, четыре мальчика и столько невысказанных вопросов, что их нельзя было убрать одним объятием.

Я не стал просить её простить меня.

Не имел права.

Вместо этого достал из кармана коробочку с кольцом и открыл её. Бриллиант блеснул под больничной лампой.

— Я купил его для Женевьевы.

Келси отвела взгляд.

— Не показывай мне.

— Я показываю не тебе. Я хочу, чтобы ты знала: я больше не буду прятать решения за красивыми словами. Сегодня я отменю все сделки матери, заморожу счета фонда и передам документы тем семьям, у которых она забрала право на помощь.

— А мальчики?

— Я подпишу признание отцовства только после того, как они и ты согласитесь. Не потому, что мне нужно доказательство. Потому что я не хочу снова решать за вас.

Кормак поднял голову.

— А если мы согласимся, ты будешь приходить?

Я посмотрел на него.

— Даже если вы будете прогонять меня.

— Мы не будем.

— Вы ещё не знаете, какой я раздражающий.

Коннор впервые улыбнулся.

— Мы знаем. Ты всё время трогаешь шею, когда нервничаешь.

У меня перехватило дыхание.

Я поднял левую руку, но остановился на полпути.

Кормак засмеялся. Потом Каллан, потом Силлиан. Келси прикрыла лицо ладонью, и я увидел, как у неё дрогнули плечи.

Виктория всё ещё стояла у стены.

— Дэниел, ты не понимаешь, что потеряешь, если уничтожишь фонд.

— Понимаю.

— Ты потеряешь имя Фаррингтонов.

Я посмотрел на мальчиков.

— Имя, которое нужно защищать ложью, уже потеряно.

Она сжала губы.

Я не отправил её в тюрьму в ту же ночь. Не потому, что простил. Просто двадцать три семьи ждали ответов, и я хотел, чтобы документы заговорили громче любого наказания. Хейл подготовил передачу фонда независимому попечительскому совету, а Женевьева лично отказалась от всех сделок, которые связывали её имя с матерью.

Когда служба защиты детей закончила беседу, Келси разрешили увезти мальчиков в квартиру в Майами. Я поехал следом на другой машине.

В квартире было четыре узких кровати, четыре жестяных ночника и один холодильник, в котором нашлись только вода и горчица.

— Завтра купим еду, — сказал я.

— Сегодня тоже можно, — заметил Каллан.

— Справедливое замечание.

Мы заказали пиццу. Мальчики спорили, кому достанется кусок с корочкой, а Келси сидела у стола и впервые за весь вечер не держала сумку на коленях, будто готовилась бежать.

Женевьева уехала до ужина. Перед этим она вернула мне кольцо.

— Не выбрасывай, — сказала она.

— Почему?

— Напомни себе, как легко можно было прожить чужую жизнь, если все вокруг называют это заботой.

Я отдал кольцо Хейлу. Он собирался продать его и перечислить деньги в фонд.

Поздно ночью Кормак принёс мне лист бумаги. На нём были нарисованы пять фигур. Четыре маленьких мальчика стояли вокруг высокого человека с нелепо длинными руками.

— Это ты, — сказал он. — Мы нарисовали, чтобы ты не забыл дорогу.

— Я не забуду.

— Даже если мама скажет, что сегодня нельзя приходить?

Келси стояла в дверях детской и смотрела на нас.

Я не стал обещать невозможного. Не сказал, что всё будет легко. Не назвал нас семьёй, потому что это слово теперь требовало не объявления, а времени.

Я только взял карандаш и добавил к рисунку маленькую деталь: пять поднятых левых рук.

Кормак посмотрел на неё и серьёзно кивнул.

— Теперь похоже.

На столе рядом с рисунком лежал лист с первым расписанием: школа, врач, встреча с адвокатом Келси и ужин в пятницу.

В графе «кто забирает детей» Келси долго держала ручку, потом написала моё имя.

Под ним Кормак добавил четыре кривые подписи.

А затем поднял руку к затылку — и мы пятеро повторили его движение одновременно.