ЧАСТЬ 4
— Я не переводил ни цента, — сказал отец.
Он произнёс это слишком быстро.
Профессор Максвелл забрал телефон и попросил ректору повторить сумму. В комнате стало так тихо, что я услышала, как с букета матери капнула вода на пол.
— Речь идёт о резерве для исследовательской группы, — сказал ректор. — Деньги были направлены на счёт благотворительного фонда, связанного с вашим отцом.
— Это ошибка, — ответил отец.
— Возможно, — сказал ректор. — Но подпись на распоряжении принадлежит финансовому директору компании Харпера.
Отец выпрямился.
— Мой финансовый директор не имеет отношения к университету.
— И всё же его подпись стоит под документом.
Я смотрела на отца и чувствовала не торжество, а усталость. Слишком много лет я пыталась понять, почему он оттолкнул меня. Теперь выяснялось, что за его жестокостью скрывалось не одно решение, а целая система мелких дверей, которые он закрывал передо мной.
Брук подняла голову.
— Что это за фонд?
Отец резко взглянул на неё.
— Не твоё дело.
— Ты говорил, что это фонд для поддержки молодых предпринимателей.
— Так и есть.
— А почему деньги, предназначенные для программы Майи, оказались там?
— Я сказал, что это ошибка.
Профессор достал из папки ещё один лист.
— Университет проверил перевод сегодня утром. Деньги ушли не на благотворительный счёт. Они были использованы для погашения задолженности по счёту, который открыла компания, зарегистрированная на имя Брук.
Брук отступила к стене.
— На моё имя?
Мать схватилась за край стола.
— Томас, что ты сделал?
Отец посмотрел на Брук, и в его лице впервые появилась настоящая паника.
— Я хотел защитить тебя.
— От чего?
— От долгов.
— Каких долгов?
Он молчал.
Брук рассмеялась коротко и безрадостно.
— Ты говорил, что оплачиваешь Оуквуд, потому что я перспективная. А теперь выясняется, что ты оплачивал не моё будущее, а свои ошибки.
Отец шагнул к ней.
— Я взял кредит на открытие магазина. Всё должно было окупиться.
— И не окупилось?
— Не сразу.
— Поэтому ты использовал деньги Майи?
— Я собирался вернуть их.
Я посмотрела на документ.
— Ты собирался вернуть их после того, как университет объявил меня лучшей выпускницей?
Он не ответил.
Ректор всё ещё был на связи. Его голос прозвучал спокойно, но твёрдо:
— Господин Харпер, перевод будет аннулирован. Университет также отзовёт все рекомендации, выданные вашей компании. Мы не можем связывать имя Оуквуда с частным фондом, который использует средства студентов для покрытия коммерческих долгов.
Отец сжал кулаки.
Вот чего он боялся на самом деле.
Не того, что я узнаю правду. Того, что люди, перед которыми он годами демонстрировал успешную семью, увидят его настоящие счета.
— Ты разрушишь всё, — сказал он мне.
— Я ничего не разрушала.
— Если ты подпишешь документы университета, начнётся проверка.
— Она уже началась.
— Ты моя дочь.
Я почувствовала, как внутри поднимается старая боль, но она больше не управляла мной.
— Ты вспомнил об этом только тогда, когда моё имя оказалось на сцене.
Мать подошла ко мне. В руках у неё всё ещё был букет, но белые розы поникли.
— Майя, мы ошиблись.
— Вы ошиблись не один раз.
— Мы хотели, чтобы у Брук было больше возможностей.
— Возможности не требуют уничтожать чужие.
Брук закрыла глаза.
— Я тоже виновата.
Я повернулась к ней.
— В чём?
— В том, что позволяла им говорить о тебе так. В том, что молчала, когда отец сказал, будто ты не выдержишь. В том, что радовалась каждой оплаченной им мелочи, понимая, что тебе ничего не дали.
Она сняла с пальца тонкое кольцо с эмблемой Оуквуда и положила на стол.
— Я не хочу больше ничего, что куплено таким способом.
Отец резко обернулся.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю. Я переведусь на собственную стипендию и продам магазин. Долги по нему — мои, даже если ты оформил их через меня.
— Брук!
— Нет. Ты хотел, чтобы мы обе были твоими проектами. Майя — неудачным, я — выгодным. Но я не твой проект.
Эти слова ударили по нему сильнее, чем моя речь.
Через час я снова вышла на сцену. Солнце уже клонилось к краю стадиона, и золотая лента на моей мантии сверкала в каждом шаге.
Я приняла предложение университета возглавить исследовательскую программу. Не потому, что хотела доказать отцу его неправоту. Я слишком хорошо знала цену жизни, в которой каждое утро начинается с вопроса, хватит ли денег на еду после оплаты комнаты.
Я хотела, чтобы следующий студент не стоял перед старым ноутбуком и не решал, от какой мечты отказаться.
В тот вечер отец не поехал домой с матерью. Он остался у служебного входа и ждал, пока я закончу разговор с ректором.
— Майя, — сказал он, когда мы остались одни возле складных кресел, — я не умел любить вас одинаково.
Я посмотрела на его руки. В них больше не было камеры, программы или ключей от автомобиля.
— Это не оправдание.
— Я боялся, что если помогу тебе, ты станешь зависимой от меня.
— Поэтому ты сделал зависимой Брук?
Он опустил голову.
— Я думал, что знаю, что для вас лучше.
— Ты знал только, как выглядеть хорошим отцом.
Он вытащил из кармана конверт и протянул мне.
— Здесь деньги. На твою программу.
Я не взяла.
— Верни их университету.
— Это не мои деньги.
— Тогда пожертвуй их в фонд Вангард без своего имени.
Он долго смотрел на конверт.
— Ты правда не хочешь ничего от меня?
— Я хочу, чтобы ты перестал называть контроль заботой.
Он кивнул, но я не знала, понял ли.
Позже Брук нашла меня в пустом коридоре. В руках у неё была моя латунная закладка в форме компаса.
— Ты оставила её в комнате ожидания, — сказала она.
Я взяла подарок профессора Максвелла и провела пальцем по потёртому металлу.
— Спасибо.
— Майя.
— Да?
— Если однажды я попрошу тебя помочь мне с переводом, это будет не потому, что ты мне что-то должна.
— Я знаю.
— И если ты скажешь нет, я приму это.
Я посмотрела на неё. Мы были близнецами, но много лет жили так, словно между нами стояла невидимая стена. В тот день она не исчезла. Просто Брук впервые перестала делать вид, что стены нет.
— Начни с того, что подпишешь документы университета, — сказала я.
— Подпишу.
— И расскажешь правду о фонде.
Она кивнула.
— Расскажу.
На следующий день университет опубликовал список получателей программы, а имя моего отца исчезло со страницы попечителей. Его компания больше не могла использовать Оуквуд в рекламных материалах. Перевод вернули, документы фонда передали на независимую проверку, а Брук официально отказалась от семейного финансирования.
Моя мать прислала мне длинное письмо. Я прочитала его до конца, но не ответила сразу. В нём были сожаления, воспоминания о детстве и фраза о том, что она всегда любила нас обеих.
Я верила, что она любит.
Но любовь, которая молчит, когда одного ребёнка вычёркивают из-за стола, тоже оставляет след.
Через неделю профессор Максвелл пригласил меня в кабинет. На столе лежала новая папка — уже не с заявлением, а с планом программы помощи студентам, которым семьи отказали в поддержке.
— Как назовём проект? — спросил он.
Я посмотрела на латунный компас в своей ладони.
— Не именем Харпера.
— Я и не предлагал.
— Назовите его «Вторая дорога».
Профессор улыбнулся.
— Почему?
Я положила компас на первую страницу.
— Потому что иногда человек узнаёт, что путь ему закрыли, только чтобы наконец перестать идти туда, куда его толкали.
В тот вечер мне позвонила Брук. Она не просила прощения и не говорила, что всё исправит. Она только сообщила, что подписала бумаги и впервые сама оплатила счёт за обучение.
— Майя, — сказала она перед тем, как положить трубку, — сегодня я выбрала не ту жизнь, которую для меня купили.
Я ничего не ответила.
Утром на первой странице папки лежал мой старый компас, а рядом — список из двадцати имён студентов, которые ждали своего шанса.
И первым в этом списке было написано: «Майя Харпер — та, кому сказали, что она не стоит вложений».
Пропустили начало?
