Я вернулся домой с кровью на манжете и услышал пение дочерей, но после шёпота Софи Грейс побледнела

Через шесть часов после того, как я вытер чужую кровь с рукава, мои дочери впервые за четырнадцать месяцев запели — и замолчали, увидев меня.

Я стоял в мраморном холле своей усадьбы на Лонг-Айленде, не снимая пальто. Под левой полой лежал тяжёлый пистолет, на манжете темнело пятно, а из кухни доносился детский смех.

Сначала я решил, что у меня начались слуховые галлюцинации.

Потом услышал мелодию.

— Ты моё солнышко, моё единственное солнышко… — пела Оливия.

Голос у неё был тонкий, неровный, но это был голос. Моя дочь произносила слова. После того дня у ворот детского сада в Гарден-Сити она не сказала ни звука.

Я двинулся по коридору, задевая плечом раму с портретом Изабель. На картине она улыбалась так, будто ещё не знала, что однажды её застрелят у машины, когда она будет забирать детей.

На кухне царил настоящий беспорядок. Софи стояла на стуле в огромном фартуке, Оливия сидела на столе и болтала ногами, а Нора устроилась на плечах Грейс Беннет — новой экономки, которую я почти не замечал последние два месяца.

— Громче, мисс Грейс! — требовала Нора, вцепившись пальцами в её каштановые волосы.

— Если я буду громче, соседи решат, что у нас пожар, — рассмеялась Грейс.

— Пусть решат! — крикнула Нора.

Моя сумка ударилась о мраморный пол.

Пение оборвалось.

Три лица повернулись ко мне. Радость исчезла из них так быстро, будто кто-то задул свечи.

Грейс осторожно сняла Нору с плеч. Девочка тут же спряталась за её юбкой.

Я пережил две пули, три покушения и один предательский выстрел в спину. Но этот маленький жест заставил меня согнуться сильнее любого удара.

— Романо, вы рано, — сказала Грейс.

— Что здесь происходит?

— Мы готовили пирог.

— Я слышал пение.

— Дети захотели петь.

— Мои дети не пели больше года.

Грейс сжала губы. Оливия опустила глаза, а Софи медленно слезла со стула и встала рядом с ней.

— Кто научил вас этой песне? — спросил я.

Никто не ответил.

На плите потрескивала карамель, пахло корицей и подгоревшим молоком. В этом запахе было что-то домашнее, почти забытое. Изабель всегда добавляла в пирог щепотку мускатного ореха, а я никогда не понимал зачем.

Софи вдруг подняла голову и схватила Грейс за руку.

— Не надо, милая, — тихо сказала Грейс.

— Надо, — прошептала Софи.

Я сделал шаг.

— Что она сказала?

Грейс посмотрела на девочек. Потом на меня. Её пальцы побелели на краю кухонного полотенца с вышитой грушей.

— Доминик, я думаю, вам нужно поговорить с ними не здесь.

— Я задал вопрос.

— Софи сказала, что человек, убивший их мать, всё ещё живёт в этом доме.

У меня перехватило дыхание.

— Кто?

Софи заплакала беззвучно. Нора крепче прижалась к ноге Грейс. Оливия смотрела на меня, будто пыталась решить, опасен ли я.

В этот момент наверху хлопнула дверь.

Все четверо одновременно подняли глаза.

А затем из коридора донёсся знакомый голос:

— Девочки, вы уже рассказали ему?..

ЧАСТЬ 2

— Девочки, вы уже рассказали ему?..

Голос принадлежал Артуру Вейлу, моему управляющему домом. Он служил у меня девять лет, знал все входы, сейфы и привычки охраны. И в тот вечер он стоял на верхней площадке лестницы, держа в руках серебряный поднос.

На подносе лежали три стакана молока.

— Спускайтесь, Артур, — сказал я.

Он не двинулся.

— Я просто принёс детям молоко.

— Я сказал: спускайтесь.

Грейс встала перед девочками. Не передо мной — между мной и ими. Это движение было маленьким, но я его заметил.

Артур медленно пошёл вниз. Его лакированные туфли тихо стучали по ступеням.

— Что они вам наговорили? — спросил он.

— Пока ничего.

— После смерти миссис Романо дети сильно травмированы. Они могут путать людей, лица, события.

— Они четырнадцать месяцев молчали. Сегодня заговорили с Грейс. Почему?

Артур остановился у последней ступени.

— Потому что она умеет обращаться с детьми.

— А вы умеете обращаться с ложью.

В кухне стало тесно от молчания. На рукаве Грейс виднелось пятно теста, а на полу возле её босых ног лежала деревянная ложка в форме лебедя.

Я повернулся к дочерям.

— Софи, посмотри на меня. Кто убил маму?

Она задрожала.

Грейс опустилась перед ней на колени.

— Ты можешь показать, если не можешь сказать.

Софи посмотрела на Артура.

Он улыбнулся.

Слишком быстро.

Нора вдруг подбежала к буфету, достала жестяную коробку из-под печенья и прижала её к груди.

— Нора, положи, — приказал Артур.

Девочка закачала головой.

— Это мамино, — прошептала она.

Я впервые услышал её голос за четырнадцать месяцев.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Отдай папе, — сказал я.

Нора не посмотрела на меня.

— Папа не знает.

Артур резко шагнул к ней.

— Достаточно этих игр.

Я перехватил его за запястье. Стакан молока выпал из его руки и разбился, белая жидкость растеклась по плитке.

— Ещё один шаг к моей дочери, — произнёс я, — и ты пожалеешь, что родился.

— Вы угрожаете своему сотруднику?

— Я предупреждаю человека, который напугал детей.

Грейс смотрела не на меня, а на коробку.

— Нора, где ты её нашла?

— В комнате миссис Изабель. За доской.

Я почувствовал холод в ладонях. После убийства я лично проверил комнату Изабель. Там не осталось ничего, кроме книг, украшений и её флакончика духов с треснувшей крышкой.

— Откройте коробку, — сказал я.

— Нет, — прошептала Оливия.

— Почему?

— Он сказал, что если мы покажем, он придёт ночью.

Я медленно перевёл взгляд на Артура.

— Кто сказал?

Оливия не ответила. Софи достала из кармана Грейс маленький латунный ключ. На нём болтался обрывок жёлтой ленты — такой же, какой Изабель завязывала дочерям косы.

— Мама спрятала это до того, как умерла, — сказала Софи.

— Откуда вы знаете?

— Она сказала нам в машине.

Артур побледнел.

— Дети выдумывают.

— Тогда почему вы боитесь ключа?

Он рванулся к Норе.

Я толкнул его на стол. Тарелка с пирогом перевернулась, коричная начинка потекла по белой скатерти, словно ржавая кровь.

— Грейс, уведите девочек наверх.

— Я не оставлю вас одного с ним.

— Я не один.

Из моего кармана уже исчез телефон. Я нажал одну кнопку, и охрана заперла все выходы из дома.

Но прежде чем я успел потребовать ключ, в коридоре зазвонил внутренний телефон.

Грейс подняла трубку.

— Дом Романо.

Она слушала всего несколько секунд.

Потом её лицо стало белым.

— Доминик, звонят из клиники. Говорят, что Изабель Романо только что проснулась и спрашивает своих дочерей…

ЧАСТЬ 3

— Доминик, звонят из клиники. Говорят, что Изабель Романо только что проснулась и спрашивает своих дочерей…

Трубка выскользнула из руки Грейс и повисла на витом проводе.

Я смотрел на неё, не понимая смысла услышанного.

— Моя жена умерла четырнадцать месяцев назад.

— Я знаю, — прошептала Грейс. — Но женщина в клинике назвала себя Изабель.

Артур воспользовался этим мгновением и ударил меня плечом. Он рванулся к боковой двери, однако охранник Марко уже стоял там. Через секунду Артур оказался прижат лицом к деревянной панели.

— Отпустите его, — сказала я.

Марко удивлённо посмотрел на меня.

— Отпустить?

— Пусть дети видят, что мы не прячем правду за чужими спинами.

Я взял жестяную коробку из рук Норы. Латунный ключ вошёл в маленький замок, спрятанный под крышкой. Внутри лежали паспорт Изабель, фотография с пляжа и сложенный лист бумаги.

На фотографии Изабель держала новорождённую Софи. На обороте её рукой было написано: «Если я не вернусь, спросите Артура о комнате для белья».

Артур дёрнулся.

— Это подделка.

— Твоя фамилия здесь? — спросил я.

— Она была больна. Она не понимала, что пишет.

Софи неожиданно вышла из-за Грейс.

— Понимала.

Все повернулись к ней.

Девочка держала в руке маленькую фарфоровую фигурку ласточки.

— Мама сказала, что дядя Артур отдал ключ человеку с красным шарфом. А потом тот человек стрелял.

Артур закрыл глаза.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Когда это было?

— У ворот. Мы сидели в машине. Мама сказала нам не смотреть. Но Нора посмотрела.

Нора прижалась к Грейс.

— Он стоял у дерева. У него был шрам возле уха.

У Артура на левом ухе тянулся старый белый шрам.

Он отвернулся.

— Я не убивал Изабель.

— Тогда что ты сделал?

Ответил не Артур.

Грейс достала из кармана папку, перевязанную коричневой бечёвкой.

— Я нашла это за панелью в комнате для белья. И не успела показать вам, потому что Артур следил за мной.

Внутри были банковские выписки, договоры и расписка на имя Виктора Салерно — человека, который много лет пытался отнять у меня портовые склады.

На одной странице стояла подпись Артура. Он получал деньги за каждую передачу моего маршрута.

— Изабель узнала о счетах, — сказала Грейс. — Она собиралась отдать документы вам. Артур перехватил её у детского сада. Но стрелял не он.

Артур резко рассмеялся.

— Вы хотите сделать из меня чудовище? Я просто хотел вывезти детей.

— Куда?

— Подальше от вас!

Он дёрнул подбородком в сторону дочерей.

— Изабель поняла, что Виктор собирается убить вас и забрать девочек. Она попросила меня спрятать их. Я отказался. Я боялся потерять деньги. Потом Виктор приехал сам.

— И ты дал ему ключ от служебных ворот.

— Я думал, он только поговорит с ней.

— А потом?

Артур посмотрел на Софи.

— Потом всё пошло не так.

Из динамика телефона донёсся голос врача:

— Господин Романо, приезжайте немедленно. Женщина в палате утверждает, что она Изабель, но настоящая пациентка не может говорить. Здесь есть ещё одна важная деталь.

— Какая?

Врач замолчал, будто проверял бумаги.

— В документах указано, что ваша жена была переведена в клинику за два дня до нападения. А погибшая женщина у ворот носила её кольцо.

Я посмотрел на фотографию.

Грейс побледнела.

Артур прошептал:

— Нет. Они сказали, что она умерла…

В этот момент из сумки Грейс выпал второй документ. Я поднял его и увидел подпись врача, дату перевода и имя человека, оплатившего палату.

Имя было моё.

Но я никогда не платил за эту клинику.

И тогда мой телефон снова зазвонил — на этот раз с номера, который был записан в моём собственном кабинете как номер Изабель…