В пять утра врач распахнул дверь реанимации и спросил моего мужа, что он нанес на мою ногу, — а Джулиан побледнел так резко, будто услышал собственный приговор.
Я лежала под яркими лампами и почти не чувствовала тела. Только правое бедро горело так, словно под кожей медленно разжигали угли. На пальце мигал прибор, воздух входил в лёгкие короткими рваными толчками, а мокрая прядь волос липла к виску.
— Давление падает, — сказала медсестра.
— Подготовьте препараты, — ответил доктор Харрисон Вэнс. — И срочно осмотрите поражённую область.
Джулиан стоял у стены в мятой рубашке, в которой провёл уже вторую ночь. Он сжимал мой телефон, хотя я не могла ответить ни на один звонок.
— Я привёз её, как только понял, насколько всё серьёзно, — сказал он.
Моя мама Маргарет резко повернула голову.
— Ты понял это на седьмой день?
— Я думал, температура спадёт.
— Она просила тебя отвезти её раньше.
Голос мамы дрогнул, но не от слабости. Она приехала сквозь ливень в дешёвых пластиковых бахилах, с мокрыми белыми волосами и сумкой, в которой вместо вещей лежали только паспорт и зарядка.
Я хотела сказать, что сама тоже ждала. Что верила Джулиану. Что шесть лет брака не могут превратиться в одну страшную ошибку. Но из горла вышел лишь хрип.
Доктор Вэнс откинул край больничной простыни. Внутренняя сторона бедра была опухшей, багровой, горячей. В центре темнел участок, похожий на след от ожога. Когда хирург Артур Кармайкл коснулся кожи, моё сердце на мониторе взвыло.
— Такая реакция на прикосновение… — произнёс он.
— Исключаем глубокую инфекцию тканей, — сказал Вэнс.
— Операционная готова через десять минут.
Десять минут. Я семь дней просила о помощи, а теперь у врачей оставалось десять минут, чтобы спасти мне жизнь.
Джулиану протянули бумаги.
— Подпишите согласие, — сказала медсестра.
Он взял ручку, но пальцы задрожали. На белом листе расплылось маленькое чёрное пятно от чернил.
— Что именно с ней происходит? — спросил он.
— Пока не знаем. Поэтому и оперируем.
Доктор Вэнс посмотрел на него внимательнее.
— Перед лихорадкой была рана? Укус? Царапина? Любое повреждение кожи?
Джулиан сначала покачал головой.
Потом замер.
— В Майами её что-то укусило, — сказал он. — На внутренней стороне бедра.
— Чем обрабатывали?
Джулиан провёл ладонью по лицу.
— Моя мать дала ей мазь.
— Какую мазь?
Он достал телефон.
— Я сейчас спрошу.
— Не спрашивайте. Найдите саму баночку. Не открывайте, не выбрасывайте, не мойте. Привезите как есть.
Джулиан отошёл к окну и набрал номер Беатрис. За стеклом дождь размазывал огни Чикаго по чёрной воде.
— Мам, та мазь, которую ты дала Слоан после Майами… Что в ней было?
На другом конце повисла тишина.
— Какая мазь? — наконец спросила Беатрис.
Джулиан опустил руку с телефоном. Его лицо стало белым.
А доктор Вэнс уже протянул ладонь к папке с результатами, которую принесла медсестра…
ЧАСТЬ 2
Доктор Вэнс уже протянул ладонь к папке, но в этот момент из операционного коридора выбежала медсестра.
— Доктор, хирургическая бригада готова. Ещё одна задержка — и мы теряем время.
— Везите её, — сказал он.
Каталка качнулась. Металлическая перекладина больно упёрлась мне в плечо. Я видела лица над собой, расплывавшиеся под светом ламп, и слышала, как мама повторяет моё имя.
— Слоан, держись. Слышишь меня?
Я хотела кивнуть, но веки стали тяжёлыми.
— Баночка, — пробормотал Джулиан. — Я найду баночку.
— Сначала подпись, — отрезала мама. — Потом поиски.
Он посмотрел на неё так, словно она ударила его.
— Ты думаешь, я хочу, чтобы она умерла?
— Я думаю, ты слишком долго делал вид, что она просто простужена.
Двери операционной сомкнулись между нами. Последнее, что я увидела, — маленькую серебряную застёжку на маминой сумке. Она была сломана и держалась на красной резинке от аптечного флакона.
Когда я пришла в себя, за окном уже серел день. В горле стояла трубка, нога была туго перебинтована, а рядом монотонно капал раствор. Я не могла говорить, но слышала голоса за стеклом палаты.
— Мы удалили поражённые ткани, — говорил доктор Кармайкл. — Инфекция была агрессивной. Ещё несколько часов — и она пошла бы дальше.
— Она выживет? — спросила мама.
— Сейчас да. Но ближайшие сутки критические.
— А мазь?
Наступила пауза.
— Баночку нашли? — спросил Вэнс.
— Нет, — ответил Джулиан.
Я открыла глаза. Он стоял у стены, прижимая к груди мой серый свитер. На рукаве виднелось пятно от дождя.
— Где она? — спросила я, и голос прозвучал чужим.
Джулиан вздрогнул.
— Ты должна отдыхать.
— Где баночка?
Мама шагнула к нему.
— Ответь ей.
— Я не нашёл.
— Ты был дома двадцать минут.
— Я искал в ванной.
— А кухня? Спальня? Машина?
— Я сказал, что не нашёл!
В палате звякнула металлическая стойка, когда мама резко развернулась.
— Позвони Беатрис ещё раз.
— Она не отвечает.
— Конечно, не отвечает.
Доктор Вэнс вошёл, держа в руках прозрачный пакет. Внутри лежала не баночка, а маленькая салфетка с коричневыми разводами.
— Это нашли в мусорном ведре вашего дома, — сказал он. — Но нам нужна ёмкость. На салфетке недостаточно вещества для анализа.
— Я ничего не выбрасывал, — сказал Джулиан.
Доктор посмотрел на него.
— Тогда кто выбросил?
Джулиан открыл рот и снова закрыл его.
Я почувствовала, как под повязкой дёрнулась мышца. Боль была такой сильной, что перед глазами потемнело.
— Вспомни, — прошептала я. — Кто ещё был дома?
— Никого.
— Неправда, — сказала мама.
Она достала телефон и показала экран. Там была фотография, сделанная в день моего возвращения из Майами. Я сидела на диване, держась за бедро. Рядом стояла Беатрис. В её руке была маленькая круглая баночка с жёлтой крышкой.
На крышке виднелась нарисованная от руки буква «Б».
— Фотографию прислала соседка, — сказала мама. — Она снимала сына во дворе и случайно поймала вас в окне.
Джулиан вцепился пальцами в спинку стула.
— Почему ты не сказала раньше?
— Потому что я узнала об этом только час назад.
Доктор Вэнс приблизил фотографию к лицу.
— Где сейчас эта баночка?
— У моей матери, — ответил Джулиан.
— Вы уверены?
Он посмотрел на экран телефона. На нём высветилось новое сообщение от Беатрис: «Не приезжай. Я сама всё объясню».
Мама прочитала его через плечо.
— Она что-то знает.
Джулиан сунул телефон в карман.
— Я поеду к ней.
— Один ты не поедешь, — сказала мама.
— Это моя мать.
— А Слоан — моя дочь.
И тогда из коридора донёсся звук лифта. Двери открылись, и в палату вошла Беатрис, держа в руке ту самую баночку с жёлтой крышкой…
ЧАСТЬ 3
Двери лифта открылись, и Беатрис вошла в палату с баночкой, зажатой между двумя пальцами.
На ней было безупречное бежевое пальто, хотя с улицы она принесла запах мокрого асфальта. Жёлтая крышка блеснула под больничной лампой.
— Вот, — сказала она. — Я принесла, чтобы вы перестали обвинять меня.
Джулиан шагнул к ней.
— Ты сказала, что не знаешь, о какой мази речь.
— Я испугалась.
— Чего?
— Что вы сразу решите, будто я хотела навредить Слоан.
Мама встала между ними.
— А ты хотела?
Беатрис сжала баночку. Её ногти впились в пластик.
— Я дала ей средство от воспаления.
Доктор Вэнс взял пакет для образца.
— Где вы его приобрели?
— У знакомой.
— Имя?
— Какая разница?
— Разница в том, выживет ли моя пациентка.
Беатрис отвела глаза.
Я лежала неподвижно, но каждое слово ударяло сильнее лекарств. Передо мной всплыл тот вечер в гостиной: её мягкая улыбка, тёплая ладонь на моём колене, фраза «через несколько дней всё пройдёт».
Джулиан выхватил у неё баночку.
— Почему на крышке моя буква «Б»?
— Потому что это была моя смесь.
— Какая смесь?
— Обычная.
Доктор Вэнс резко поднял голову.
— Если обычная, почему вы не назвали состав?
Беатрис молчала.
В палату вошёл мужчина лет шестидесяти в зелёном больничном халате. Я узнала его не сразу. Это был Гарольд Мерсер, фармацевт из соседнего квартала, у которого Джулиан когда-то забирал лекарства для матери.
— Я должен сказать, — произнёс он.
Беатрис повернулась к нему.
— Гарольд, ты обещал.
— Я обещал молчать, пока не пойму, что произошло. Но теперь женщина лежит после операции.
Джулиан побледнел.
— Вы знакомы?
Гарольд посмотрел на него.
— Ваша мать пришла ко мне за два дня до вашего отъезда в Майами. Принесла пустой флакон из ветеринарной аптеки и попросила наполнить его мазевой основой.
— Это невозможно, — сказал Джулиан.
— Я отказался. Тогда она попросила дать ей порошок, который используют для уничтожения бактерий в хозяйственных помещениях. Я сказал, что это опасно.
Беатрис шагнула вперёд.
— Я не просила ничего опасного.
— Вы показали мне распечатку с дозировкой, — ответил Гарольд. — На ней было имя Слоан.
В палате стало так тихо, что я услышала капли в трубке.
Джулиан повернулся к матери.
— Ты знала её имя до поездки?
Беатрис сжала губы.
— Я хотела припугнуть её.
— Чем?
— Чтобы она уехала.
Мама медленно произнесла:
— Из твоего дома или из его жизни?
Беатрис посмотрела на меня.
— Слоан собиралась забрать у Джулиана всё. Дом, деньги, компанию. Она хотела развода.
Я попыталась поднять руку. Джулиан подошёл ближе.
— Это правда?
— Я собиралась поговорить с тобой после поездки, — прошептала я.
Он отшатнулся.
Гарольд достал из кармана сложенный лист.
— Она оставила у меня расписку. И копию заказа. Я не знал, что делать, пока сегодня не увидел новости о вашей жене.
Доктор Вэнс взял лист. Внизу стояла подпись Беатрис, а рядом — дата, за три дня до моего возвращения.
Но ниже была ещё одна подпись.
Джулиана.
Он закрыл глаза.
— Я подписал это не глядя, — сказал он. — Мать сказала, что это заказ на средство от экземы.
— Ты знал о мази, — сказала я.
— Я знал, что она хочет сделать тебя больной на пару дней. Я не знал, что…
— Ты видел, как она нанесла её мне.
Он не ответил.
И этого хватило.
Доктор Вэнс забрал баночку для анализа. Гарольд вызвал сотрудников клиники, а Беатрис впервые отступила к стене.
Но прежде чем её вывели, Джулиан проверил мой телефон. На экране было письмо, которое я отправила своему нотариусу в день возвращения из Майами.
«Если со мной что-нибудь случится, откройте приложение к завещанию и передайте его Маргарет».
Джулиан прочитал первую строку, затем вторую. И в этот момент зазвонил телефон доктора Вэнса.
Он выслушал собеседника, медленно положил трубку и посмотрел на меня.
— Слоан, анализ показал не только то, что мы ожидали. В баночке есть вещество, которое Беатрис не могла достать в обычной аптеке. Его источник связан с лабораторией, где вы работаете…
А Джулиан ещё не знал, кому принадлежал пропавший образец, из-за которого всё это началось…
Документ из лаборатории изменил всё, что я знала…
Я думала, что узнала причину болезни.
Но настоящий удар ждал меня в журнале доступа.
«Это не долг. Это цена твоего выбора».
Он кивнул и не стал спорить.
👇 Финал истории уже открыт
