ЧАСТЬ 4

…Алан Рид поднял ключ между двумя пальцами, словно показывал мелкую монету.

Кэнджи не двинулся.

Минако Сато шагнула передо мной и моей матерью.

— Откуда он у вас? — спросила она.

— Томас сам отдал его мне, — ответил Алан.

— Томас никогда вам не доверял, — сказала мама.

Алан улыбнулся.

— Он доверял цифрам. А цифры показывали, что без меня компания рухнет.

За дверью послышались торопливые шаги. Начальник охраны прикрыл створку, но Алан уже не выглядел человеком, которого можно было запугать.

Он был спокоен.

Слишком спокоен.

— Виктор хотел убить Кэнджи, — продолжил Алан. — Грубый план. Паника, кровь, временный управляющий, распродажа активов. Но я собирался сделать всё чище.

Кэнджи смотрел на него.

— Ты подменил мои подписи.

— Я спасал компанию от твоей нерешительности.

— Ты продавал лекарства больным детям.

— Я продавал то, за что люди готовы платить.

Мама сжала мою ладонь. Её пальцы были холодными, но не дрожали.

Алан перевёл взгляд на неё.

— Томас всё испортил. Он решил, что несколько документов смогут остановить людей, которые зарабатывают миллионы. Я предложил ему молчать.

— А потом перерезал тормоза, — сказала мама.

— Виктор сделал это.

Виктор, которого охраняли у дальней стены, резко повернулся.

— Не смей сваливать на меня свою работу!

Алан даже не посмотрел на него.

— У вас нет доказательств.

Минако открыла металлическую коробку и вынула второй лист, спрятанный под внутренним дном.

— Есть.

Алан побледнел.

На листе стояла подпись не Томаса, а самого Алана. Рядом были номера банковских счетов, даты переводов и короткая фраза на японском.

Сато перевела:

— «После аварии забрать документы из дома. Девочку не трогать, пока не станет понятно, умеет ли она читать записи».

Мама посмотрела на меня.

— Они следили за тобой?

— С того дня, когда умер Томас, — ответила Сато. — Алан знал, что ребёнок повторяет услышанные языки. Он боялся, что Айви однажды поймёт разговоры его людей.

Алан сделал шаг к столу.

— Эта бумага ничего не доказывает. Подпись можно подделать.

— Можно, — согласился Кэнджи. — Но зачем вы признались, что знаете о её способности?

Алан замолчал на полуслове.

Его собственная ошибка повисла между нами тяжелее люстры.

Виктор выругался и рванулся к выходу. Охранник заломил ему руку. Бумажный стакан с кофе покатился по полу, оставляя коричневую дорожку на белой плитке.

— Позвоните в службу расследований штата, — сказал Кэнджи. — Не городской охране. И передайте им все счета.

Мама резко повернулась.

— Нет.

Кэнджи посмотрел на неё.

— Что?

— Если вы передадите всё сразу, они объявят Айви свидетелем. Её будут допрашивать неделями. Она не понимает, что сделала.

Я потянула маму за рукав.

— Я понимаю.

— Нет, милая.

— Я понимаю, что папа хотел, чтобы правда дошла до тебя.

Слова вышли сами. Мама закрыла глаза.

Кэнджи медленно присел передо мной.

— Айви, в коробке есть ещё кое-что. Томас написал письмо тебе.

— Почему вы не показали его раньше?

— Потому что боялся, что оно разрушит твою маму.

Он достал сложенный лист. Бумага была в клетку, с загнутым уголком. Я узнала почерк отца: буквы у него всегда наклонялись вправо, будто спешили куда-то впереди руки.

Мама не хотела брать письмо.

— Я не могу.

— Можешь, — сказала я.

Она развернула лист.

«Клэр, если Айви однажды спасёт человека, не заставляй её стыдиться того, что она замечает. Но и не превращай её в оружие. Ей нужна не тайна. Ей нужен выбор».

Мама прочитала до конца, и её лицо изменилось. Не от боли. От решения.

— Я заберу её отсюда, — сказала она.

Кэнджи кивнул.

— Я оплачу вам гостиницу и защиту.

— Нет.

— Клэр…

— Мы не будем вашей благодарной бедной семьёй. Если вы хотите помочь, оплатите независимую экспертизу документов и лечение тех детей, которым достались поддельные препараты.

Кэнджи долго смотрел на неё.

— Вы торгуетесь со мной после того, как ваша дочь спасла мне жизнь?

— Я учусь у мужа. Цифры должны что-то значить.

Кэнджи впервые за весь вечер улыбнулся.

— Тогда у нас будет честная сделка.

Алан попытался отвернуться, но Минако остановила его одним коротким движением.

— Вы хотели получить компанию, — сказала она. — А получили пустую папку.

Кэнджи вынул из внутреннего кармана ещё один документ.

— Совет директоров собрался час назад. После того как я увидел ваши переводы, все ваши полномочия отменены. Счета заморожены. Контракты с «Северной гаванью» прекращены.

Алан уставился на лист.

— Вы не могли собрать совет за час.

— Не собирал. Томас оставил распоряжение на случай моей смерти. Оно вступало в силу и при попытке захвата компании.

Я посмотрела на отца на фотографии, лежавшей рядом с коробкой. Он словно всё ещё стоял где-то за нашими спинами и ждал, когда Кэнджи наконец поверит ему.

Виктор опустил голову. Алан продолжал держать ключ, но теперь тот был ему не нужен.

Самое страшное для него случилось не тогда, когда его схватили.

Он потерял доступ к деньгам, к людям и к компании, ради которой уничтожил чужую семью.

А моя мама потеряла право делать вид, что всё произошедшее было просто несчастным случаем.

На рассвете мы вышли из гостиницы через служебный вход. Мама несла металлическую коробку. Я держала отцовское письмо.

У фургона Кэнджи остановил меня.

— Айви, — сказал он, — если когда-нибудь захочешь изучать языки, Минако согласилась заниматься с тобой.

Мама хотела сразу отказаться, но я ответила раньше.

— Только если мама тоже будет приходить.

Кэнджи посмотрел на Клэр.

— Договорились.

Через неделю в детской клинике на юге города заменили все поддельные лекарства. Имя Томаса внесли в отчёт как имя человека, который первым обнаружил схему. Кэнджи не стал превращать его в легенду и не устроил громкой церемонии. Он просто повесил у входа маленькую табличку.

«За честность, которая пришла слишком поздно, но всё же спасла тех, кого ещё можно было спасти».

Алан признал часть обвинений, когда его счета открыли. Виктор обвинил его во всём, но документы показали достаточно. Мама не присутствовала ни на одном заседании. Она сказала, что хочет помнить отца не в зале с чужими голосами, а таким, каким он был дома: человеком, который всегда резал яблоки тонкими дольками, чтобы нам хватило на всех.

Я сохранила не яблоко и не письмо.

Я сохранила ключ.

Не потому, что он открывал ячейку с тайнами. Кэнджи позже распорядился уничтожить всё, что могло сделать из меня доказательство вместо ребёнка.

Ключ остался у меня как напоминание о другом: мой отец спрятал правду не для того, чтобы я всю жизнь несла её одна. Он спрятал её до дня, когда я сама смогу решить, кому отдать.

В первый день занятий Минако положила передо мной карточки с японскими словами. Мама сидела рядом и делала вид, что читает журнал.

— Готова? — спросила Минако.

Я кивнула.

Она произнесла первое слово.

Я перевела его, потом второе, третье и четвёртое.

Мама вытерла глаза рукавом и засмеялась, когда я попросила добавить ещё одно.

Минако достала из сумки старую фотографию Томаса.

— Он тоже всегда просил ещё одно.

Я взяла карточку и посмотрела на отца.

За окном гудели грузовые краны, а вдалеке звонил колокол на пристани. Тот же город, где однажды я разбила бокал и остановила яд.

Я перевернула карточку, на которой было написано последнее слово, и прочитала его вслух.

— Выбор.