ЧАСТЬ 4

— Мне доверяет доступ только один человек, — сказала я. — Но сначала скажите, на какое имя оформлен перевод.

Банковский сотрудник назвал фамилию отца.

Колетт закрыла рот ладонью.

Мать отступила к столу и зацепила локтем хрустальный бокал. Стекло упало на белую скатерть, красный сок растёкся по ткани, похожий на свежую рану.

— Папа, ты перевёл деньги? — спросила Колетт.

— Я не успел, — ответил он.

— Но пытался.

Он посмотрел на меня.

— Эвелина, ты не понимаешь, что происходит.

— Тогда объясни.

Отец провёл ладонью по лицу. На пальце у него блестело массивное кольцо с гербом семьи. Я помнила, как в детстве он разрешал мне примерять его, когда рассказывал, что однажды я возглавлю «Риверстоун».

Теперь этот герб казался не символом семьи, а печатью на чужом приговоре.

— Компания задолжала больше, чем ты думаешь, — сказал он. — Если сегодня не будет платежа, кредиторы заберут всё.

— Поэтому ты решил украсть мой заказ?

— Я решил использовать то, что принадлежит семье.

— Моя фирма не принадлежит семье.

— Я оплатил твой первый склад.

— И я вернула каждый рубль.

— Ты вернула деньги, но не вернула мне право называться твоим отцом.

Его слова ударили неожиданно сильно. Я готовилась к злости, к угрозам, к очередной попытке всё оправдать. Но в этой фразе было что-то почти детское — обида человека, который считал любую помощь пожизненным залогом.

Я могла бы пожалеть его.

Но за моей спиной стояла свадьба, которую он попытался уничтожить, и десятки работников, которым он собирался оставить долги.

— Я не твой кошелёк, папа, — сказала я. — И не твоя страховка.

Телефон снова ожил.

Марк прислал сообщение: «Мы у ворот. Но есть проблема. Второй и третий грузовики не могут забрать всё сразу. Водители получили новый маршрут».

Я сразу поняла: отец успел вмешаться в систему доставки.

— Он подменил маршрут, — сказала я Нолану.

— Сколько времени?

— Десять минут до начала церемонии.

Нолан посмотрел на пустой зал, потом на меня.

— Мы можем отменить.

— Нет.

— Эвелина, это уже не просто испорченный праздник.

— Именно поэтому я не отменю.

Я повернулась к управляющему.

— У вас есть малый зал?

— Зимний павильон. Но там сейчас хранятся садовые кресла.

— Освободите его. Кресла оставьте. Нам нужны только проход, свет и место для сорока гостей.

Марк вошёл через боковую дверь, мокрый, запыхавшийся, с рулоном схем под мышкой.

— Первый грузовик здесь. В нём цветы и ткань. Остальное задерживают на старом маршруте.

— Тогда делаем свадьбу из того, что есть.

Грузчики задвигали ящики в павильон. Дождь стучал по стеклянной крыше, а я сама расставляла свечи на низких деревянных столах. Нолан закреплял лампы на балках. Колетт снимала со столов карточки со своим именем и помогала переносить стулья.

Мать стояла у колонны.

— Ты действительно собираешься продолжать после всего этого?

— Да.

— Люди будут говорить.

— Пусть говорят о том, что увидят.

Колетт подошла к матери.

— А ты будешь говорить правду?

Мама поджала губы.

— Я хотела, чтобы у тебя был красивый вечер.

— Красивый вечер не строят на чужом унижении.

Она сняла с себя кремовое платье поверх тонкого домашнего наряда, который был под ним, и протянула платье матери.

— Забери. Я не выйду к гостям в том, что куплено моей сестрой.

— Колетт, не глупи.

— Глупость — это думать, что я соглашусь улыбаться на украденной свадьбе.

Через двадцать минут в павильон начали заходить гости. Они видели не роскошный зал, который обещали приглашения, а дождевые капли на стекле, простые деревянные столы и цветы, собранные в стеклянные банки.

Нолан взял меня за руку.

— Я могу сказать всем, что церемонию переносим.

— А если я хочу провести её здесь?

— Тогда здесь будет наша свадьба.

Он достал из кармана маленькую медную бирку с засушенной живокостью.

— Нашёл на полу в большом зале. Подумал, что это единственное, что ещё осталось от твоего плана.

Я прикрепила бирку к букету.

Церемония началась без музыки. Вместо неё по стеклянной крыше бил дождь.

Когда пришло время клятв, Нолан посмотрел на меня и сказал:

— Я обещаю выбирать тебя не тогда, когда всё красиво, а тогда, когда кто-то пытается убедить тебя, будто ты должна уменьшиться ради чужого удобства.

Я не смогла ответить сразу. Слёзы сорвались прежде, чем я успела их остановить.

— А я обещаю никогда больше не путать любовь с обязанностью терпеть, — сказала я.

У дальней стены отец слушал, опустив руки. Сотрудник банка уже подтвердил отмену перевода, а Вернер передал документы финансовому консультанту. Но я не стала вызывать полицию и не стала устраивать сцену перед гостями.

После церемонии отец сам подошёл ко мне.

— Я могу продать дом, — сказал он. — Погашу часть долгов и верну деньги, которые пытался взять.

— Дом не отменит того, что ты сделал.

— Знаю.

— И не вернёт доверия.

— Знаю.

Он снял с пальца кольцо с гербом и положил его на край стола.

— Я собирался передать тебе «Риверстоун», если ты откажешься от этой своей компании. Думал, что это заставит тебя вернуться.

— Ты мог просто попросить меня о помощи.

— Я боялся, что ты скажешь «нет».

— Поэтому решил сделать так, чтобы у меня не осталось выбора?

Он кивнул.

Это признание оказалось тяжелее любой угрозы.

Колетт подошла к нам.

— Я не буду подписывать помолвку с Адрианом сегодня, — сказала она.

Мать резко подняла голову.

— Но он ждёт.

— Пусть подождёт. Если ему нужна не я, а красивый спектакль, он уже получил достаточно.

Она повернулась к отцу.

— А ты подпишешь передачу всех семейных документов независимому бухгалтеру. Не Эвелине. Не маме. Человеку, которого выберем мы обе.

Отец долго смотрел на неё, потом кивнул.

— Хорошо.

Это не было прощением.

Но это был первый поступок, который он совершил не ради того, чтобы удержать власть.

Позже, когда гости разъехались, я вернулась в большой зал. На мраморе всё ещё виднелись мокрые следы от грузовых тележек. Там, где должен был стоять шестиярусный торт, лежала одна сломанная серебряная лопатка.

Я подняла её и передала Марку.

— Отвези кондитеру. Он заслужил оплату, даже если торт так и не разрезали.

— А что делать с остальным заказом? — спросил он.

Я посмотрела на родителей, которые подписывали бумаги в стороне, и на Колетт, стоявшую рядом с Ноланом.

— Вернуть всё, что можно вернуть. Остальное выставить на благотворительный аукцион для работников компании отца.

Колетт улыбнулась через слёзы.

— Ты даже из катастрофы делаешь мероприятие.

— Это моя работа.

Нолан протянул мне кусок торта. Кондитер успел спасти верхний ярус, и на белой глазури осталась вмятина от перевозки.

— Он кривой, — сказал Нолан.

Я откусила кусочек.

— Зато его не украли.