ЧАСТЬ 4

— Кому перейдёт доля? — спросил Гаррисон.

Елена держала лист обеими руками.

— Аве и Майлзу. Через независимого попечителя, которого назначил ваш отец.

Гаррисон посмотрел на детей.

Майлз всё ещё держал салфетку с рисунком моста. Бумага помялась у него в кулаке.

— Значит, Малкольм хотел не просто управлять компанией, — сказал Гаррисон. — Он хотел убрать вас из нашей жизни, чтобы никто не узнал о настоящих наследниках.

— И чтобы ты остался один, — добавила Ребекка.

Она стояла у окна, сняв бриллиантовую серьгу. В её пальцах камень царапал кожу.

Гаррисон повернулся к ней.

— Ребекка, я не знал.

— Но ты подписывал бумаги.

— Я доверял ему.

— Ты доверял ему больше, чем женщине, с которой прожил семь лет.

Он опустил глаза.

Это было сказано спокойно, но от этой спокойной интонации мне стало тяжелее, чем от любого крика.

Ребекка подошла к столу и положила на него тонкий конверт.

— Я тоже кое-что принесла.

Гаррисон нахмурился.

— Что это?

— Выписки из фонда. Я нашла их три месяца назад. Малкольм переводил деньги на счета моего брата, а потом заставлял меня подписывать документы, объясняя, что это расходы на благотворительность.

— Почему ты молчала?

Ребекка посмотрела на меня.

— Потому что думала, что если заговорю, потеряю мужа, имя и всё, что осталось от моей семьи. А потом увидела детей и поняла: речь идёт не о браке. Речь идёт о том, что у них украли отца.

Гаррисон взял конверт.

— Ты знала, что у Симоны могли быть дети?

— Нет. Но я знала, что Малкольм боится любого наследника.

В телефоне снова появился входящий звонок.

Малкольм.

Гаррисон ответил.

— Ты не имеешь права устраивать заседание без меня, — сказал он.

— Имею, если ты недееспособен из-за личного кризиса.

— Я совершенно дееспособен.

— Тогда приезжай и объясни акционерам, почему ты семь лет скрывал детей, а теперь внезапно объявил их наследниками. Они не станут доверять компании женщине, которая молчала ради денег.

Я почувствовала, как Ава прижалась к моему боку.

Гаррисон сжал телефон.

— Ты всё ещё пытаешься выставить Симону виноватой.

— Я пытаюсь спасти дело твоего отца.

— Нет. Ты пытаешься спасти сделку с «Нортвелл».

В трубке повисла пауза.

Ребекка подняла глаза.

Малкольм заговорил медленнее:

— Ты ничего не понимаешь. Твой отец оставил компанию в хаосе. Я вытащил её. Без меня ты был бы никем.

— А без тебя я был бы отцом семь лет назад.

Малкольм резко выдохнул.

Этой короткой фразы хватило, чтобы все за столом поняли: он больше не контролирует разговор.

Гаррисон не стал спорить дальше. Он позвонил председателю попечительского совета и сообщил, что через сорок минут будет на заседании вместе с Симоной, детьми, Еленой и Томасом.

— Не ставь детей в центр этого, — сказала я.

— Они уже в центре, — ответил он. — Просто раньше мы этого не знали.

Он впервые произнёс «мы», и мне пришлось отвернуться.

Через тридцать пять минут мы вошли в стеклянное здание Caldwell Meridian. На первом этаже пахло кофе, полированным камнем и холодным металлом лифтов. Сотрудники провожали нас глазами: Гаррисона, меня, близнецов и старика с тростью.

В зале заседаний Малкольм стоял у длинного стола.

Рядом сидели его партнёры.

На экране уже была открыта презентация о продаже контрольного пакета акций.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Нет, — ответил Гаррисон. — Я пришёл вовремя. Просто ты рассчитывал, что я никогда не узнаю, что происходит.

Малкольм посмотрел на детей.

— Это спектакль.

Томас положил оригинал договора перед председателем совета.

— Тогда прочтите его.

Малкольм бросился к документу, но Ребекка встала между ними.

— Не трогайте его.

Председатель быстро просмотрел страницы. Затем передал договор юристу фонда, который присутствовал на заседании.

Тот поднял голову.

— Документ подлинный. Приписка также заверена нотариусом. Право голоса по семейной доле принадлежит детям Колдуэлла, если их происхождение подтверждено.

Малкольм рассмеялся.

— Дети не подтверждены.

Гаррисон посмотрел на меня.

— Я готов пройти любое обследование. Сегодня.

— И я, — сказала я.

Юрист фонда достал второй лист.

— Это не понадобится. В день рождения близнецов Симона направила уведомление в семейный архив. На нём стоит штамп о получении и подпись Малкольма Пирса.

Гаррисон медленно повернул голову к Малкольму.

— Ты получил уведомление.

— Я не помню.

— Но подпись помнишь?

Малкольм посмотрел на лист и сделал то, чего не должен был делать. Он схватил его, смял и бросил на пол.

Председатель совета поднялся.

— Это уничтожение документа при свидетелях.

— Это подделка! — крикнул Малкольм.

— Тогда почему вы узнали его сразу? — спросила Елена.

Он повернулся к ней.

— Потому что я сам его подписывал, глупая девчонка!

В зале стало неподвижно.

Малкольм понял, что сказал, слишком поздно.

Гаррисон закрыл глаза. Я услышала, как рядом Ава тихо втянула воздух.

— Мама, он правда украл папу?

Я взяла её за руку.

— Он украл у нас возможность встретиться. Но папа сейчас здесь.

Председатель совета отменил сделку и отстранил Малкольма от всех полномочий до завершения независимой проверки. Его партнёры немедленно отодвинулись от него: люди, которые ещё минуту назад ждали подписи, теперь даже не смотрели ему в глаза.

Малкольм подошёл к Гаррисону.

— Я спас компанию твоего отца.

— Возможно, — ответил Гаррисон. — Но ты уничтожил мою семью, чтобы получить власть.

— Я делал то, что было нужно.

— Нет. Ты делал то, что хотел.

Гаррисон не стал требовать, чтобы Малкольм просил прощения. Не стал кричать. Он просто взял оригинал договора и передал его юристу фонда.

— Отныне все решения по семейной доле принимаются в интересах Авы и Майлза. Не моих. Не Симоны. И точно не Малкольма.

Это был неожиданный удар даже для меня.

Я отвела его в коридор, пока взрослые продолжали обсуждать документы.

— Ты не обязан превращать детей в символ своей вины, — сказала я.

— Я знаю.

— Им нужен отец, а не миллиардер, который купит семь потерянных лет подарками.

— Я не хочу покупать время.

Он посмотрел на детей, сидевших на кожаной скамье. Майлз показывал Томасу рисунок моста. Ава пыталась объяснить Ребекке, почему малина делает пирог полезным.

— Я хочу заслужить хотя бы завтрашний день, — сказал Гаррисон.

Я долго молчала.

— Завтрашний день не принадлежит тебе одному.

— Я знаю.

— Я не обещаю, что всё станет просто.

— Не обещай.

— И не называй себя их отцом только потому, что документы это позволяют.

Гаррисон кивнул.

— Тогда я начну с того, что буду приходить, когда обещал.

— А если не сможешь?

— Позвоню сам. Не через Малкольма.

У меня защипало глаза, но я не позволила себе заплакать. Не ради него.

Ребекка вышла в коридор позже. Она сняла вторую серьгу и положила обе в ладонь Гаррисона.

— Это были подарки от Малкольма, — сказала она. — Он купил их на деньги фонда.

— Ребекка…

— Я не хочу носить на себе его ложь. Передай их детям, если когда-нибудь они решат, что хотят знать, какой ценой досталась эта семья.

Она ушла не разбитой, а выпрямившейся. Гаррисон смотрел ей вслед, но не пошёл за ней.

Вечером мы снова оказались в том же ресторане. Не за прежним столиком, а в маленьком зале у кухни. Ава попросила малиновый пирог. Майлз разложил салфетки и начал рисовать новый мост — теперь с двумя башнями и четырьмя фигурами на берегу.

Гаррисон сидел напротив и не знал, какую вилку взять.

— Ты умеешь рисовать? — спросил Майлз.

— Нет.

— Тогда можешь считать пролёты.

Гаррисон взял карандаш. Его рука дрогнула, но он провёл первую линию.

Ава придвинула к нему тарелку.

— Папы должны пробовать пирог.

Он посмотрел на меня.

Я ничего не сказала.

Гаррисон откусил кусок и едва не закашлялся от слишком кислой начинки. Дети засмеялись.

В этот момент он перестал быть владельцем компании, наследником династии и человеком с обложек журналов.

Он был всего лишь отцом, который впервые сидел рядом со своими детьми и учился не опаздывать.