На собственной свадьбе мы побрились наголо, а после моего тоста самый богатый гость резко побледнел

За секунду до того, как официанты вынесли свадебный торт, Мейсон достал из белой коробки машинку для стрижки, и двести гостей перестали дышать.

Мы стояли посреди зала, где под потолком плавали золотые шары, а на столах мерцали бокалы с шампанским. На мне было платье с длинными рукавами и тонкой вышивкой по воротнику. На Мейсоне — чёрный смокинг, ещё пахнущий древесным парфюмом. Он улыбался, но я заметила, как дрогнул уголок его рта.

— Ты точно готова? — спросил он так тихо, что услышала только я.

Я провела пальцами по заколке в волосах. Это была маленькая фарфоровая звезда с янтарной точкой в центре — подарок моей бабушки. Потом сняла её и положила на столик рядом с бокалом.

— Я ждала этого дня девять месяцев, — ответила я. — Готова.

Мейсон открыл коробку.

В зале прошёл тревожный шорох.

Кто-то засмеялся, решив, что это часть развлечения. Его двоюродный брат Дэниэл даже поднял телефон, чтобы снять происходящее.

— Что вы задумали? — крикнула тётя Мейсона. — Только не говорите, что это очередной свадебный розыгрыш!

Мейсон включил машинку. Гул разрезал музыку, и у меня сжался живот.

Он встал у моего плеча и осторожно провёл лезвиями по волосам. Тёмные пряди упали на белую скатерть, смешиваясь с лепестками роз. Я закрыла глаза, но не от страха. Я думала о маленькой девочке, которая в это самое мгновение лежала в больничной палате на другом конце города.

Когда очередь дошла до него, я взяла машинку обеими руками.

— Не торопись, — прошептал Мейсон.

— Я не тороплюсь. Я просто хочу, чтобы ты больше никогда не делал вид, будто тебе не больно.

Он посмотрел на меня, и его глаза блеснули.

Я провела машинкой по его светлым волосам. Несколько гостей ахнули. Его отец, Виктор, поднялся из-за стола и с такой силой сжал салфетку, что бокал рядом с ним звякнул.

— Мейсон, прекратите немедленно, — сказал он.

— Уже поздно, папа, — ответил Мейсон.

— Ты понимаешь, сколько людей здесь собралось? Сколько денег вложено в этот вечер?

— Понимаю.

— Тогда веди себя как взрослый человек.

Я выключила машинку. В зале стало так тихо, что я услышала, как где-то под столом щёлкнул каблук.

Мы закончили почти одновременно. Наши головы были неровными, смешными, непривычно голыми. Но Мейсон взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы холодны.

Ведущий нерешительно протянул мне микрофон.

— Екатерина, может быть, вы объясните гостям, что это значит?

Я посмотрела на Виктора. Он сидел неподвижно. На его запястье блестели дорогие часы, а на лице было выражение человека, который уверен: деньги способны закрыть любой рот.

Я подняла микрофон.

— Да, — сказала я. — Объясню.

Мейсон сжал мою ладонь под белой скатертью.

Я видела перед собой двести лиц. Любопытных, растерянных, насмешливых. И ещё одно лицо — маленькое, бледное, с большими карими глазами. Ника стояла у двери в больничной палате, когда я пообещала ей, что на нашей свадьбе никто не будет смотреть на волосы.

Я вдохнула.

— Девять месяцев назад Ника спросила меня, можно ли выйти замуж, если у тебя нет волос. Я ответила, что можно. Но она не поверила. Тогда Мейсон сказал ей, что если она будет лысой, он тоже станет лысым. А я пообещала, что присоединюсь.

По залу прошёл шёпот.

Виктор резко отодвинул стул.

Я повернулась к нему и продолжила:

— Только это ещё не вся правда. Потому что Ника лежит в больнице не одна. И сегодня утром произошло то, о чём ваша семья приказала мне молчать. Я должна рассказать, почему мы побрились именно сейчас, перед всеми, пока Мейсон не успел сказать им сам…

ЧАСТЬ 2

…Мейсон сжал мою ладонь так сильно, что ногти впились мне в кожу.

— Катя, — прошептал он. — Не всё сразу.

— Если я остановлюсь, твой отец снова заставит всех молчать.

Виктор уже стоял. Его лицо стало жёстким, а голос — ледяным.

— Моя семья не обязана обсуждать личные медицинские вопросы на глазах у посторонних.

— Ника не посторонняя, — ответила я. — Она ваша внучка.

Эта фраза ударила по залу сильнее музыки.

За дальним столом кто-то уронил вилку. Мать Мейсона прикрыла рот ладонью. Дэниэл опустил телефон, а рядом с ним женщина в зелёном платье тихо спросила:

— О какой болезни речь?

Мейсон забрал у меня микрофон.

— У Ники острый лейкоз, — сказал он. — Ей восемь лет. Она проходит лечение уже девять месяцев.

Несколько гостей судорожно вдохнули.

Я видела, как у одной из подруг Мейсона задрожали плечи. Но Виктор не шевельнулся.

— Мы договорились не превращать свадьбу в больничную палату, — произнёс он.

— Мы договорились, что Ника не будет чувствовать себя чудовищем, — сказал Мейсон.

— Ты обещал мне, что не станешь делать из этого спектакль.

— Спектакль устроил ты. С арендованным залом, оркестром и двумястами гостями, которым сказал, что Ника не смогла прийти из-за простуды.

Виктор посмотрел на меня.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.

Я почувствовала, как под платьем холодеет спина. До этого вечера я боялась только одного: что Мейсон не выдержит давления отца. Теперь я поняла, что Виктор боится не болезни Ники. Он боится того, что о ней узнают.

В этот момент двери зала распахнулись.

На пороге стояла женщина в тёмно-синей форме медицинской сестры. В одной руке она держала дорожную сумку, в другой — папку, перехваченную красной лентой. Её волосы выбились из узла, на белом воротнике темнело пятно дождя.

Мейсон побледнел.

— Анна Сергеевна? Что вы здесь делаете?

Она посмотрела не на него, а на Виктора.

— Я приехала, потому что больше не могу смотреть, как вы уничтожаете шанс этой девочки.

Виктор медленно опустился на стул.

— Уйдите, — сказал он.

— Нет. Сегодня я скажу всё.

Музыканты перестали играть. Даже официанты замерли у стены.

Анна Сергеевна подошла к нашему столу и положила папку рядом с моим букетом. От неё пахло антисептиком и мокрой шерстью. На первой странице я увидела печать больницы, дату и подпись, которую уже однажды замечала на документах Мейсона.

— Это результаты обследования донора, — сказала она. — И согласие на операцию.

Я повернулась к Мейсону.

— Ты ведь говорил, что ещё не знаешь, подходишь ли Нике.

Он закрыл глаза.

— Я не хотел, чтобы ты узнала в день свадьбы.

— Почему?

— Потому что отец запретил мне проходить обследование.

Виктор ударил ладонью по столу.

— Я запретил тебе рисковать здоровьем перед подписанием сделки!

— Ты запретил мне спасать собственного ребёнка, — сказал Мейсон.

В зале кто-то заплакал.

Анна Сергеевна раскрыла папку, но не успела перевернуть страницу. Из коридора донёсся звонок её телефона. Она взглянула на экран, и кровь отхлынула от её лица.

— Это отделение Ники, — сказала она. — Они спрашивают, почему донор внезапно отозвал согласие…

Она подняла глаза на Виктора.

— И кто подписал этот отказ?…

ЧАСТЬ 3

…Виктор не ответил.

Анна Сергеевна включила громкую связь. Из телефона донёсся напряжённый голос женщины:

— Нам нужен подтверждённый ответ до полуночи. Если донор отказался, ребёнка переводят в список ожидания.

— Донор не отказывался, — сказала Анна. — У меня на руках его настоящее согласие.

— В системе стоит другой документ. С подписью Мейсона.

Мейсон выхватил папку, быстро перелистал страницы и остановился. На последнем листе действительно стояло его имя. Подпись была похожа на его, но слишком аккуратная, с длинной чертой под фамилией.

— Это подделка, — произнёс он.

Виктор поднялся.

— Подумай, что ты говоришь.

— Я думаю о Нике. А ты думаешь о сделке.

Анна Сергеевна достала из сумки ещё один документ — извещение из клиники, испачканное дождём.

— Настоящее согласие Мейсон подписал у меня в кабинете три дня назад, — сказала она. — Он прошёл все обследования. Он идеальный донор. Но вчера вечером из фонда поступило распоряжение приостановить процедуру до завершения корпоративного соглашения.

— Я ничего не распоряжался, — сказал Мейсон.

— Зато распоряжался ваш отец. Его подпись стоит под письмом.

Виктор резко повернулся к ней.

— Вы медсестра, а не следователь. Не лезьте в дела, которых не понимаете.

— Я понимаю, что Ника может не дожить до следующего подходящего донора.

Эти слова разрезали меня изнутри. Я вспомнила, как Ника однажды попросила меня принести ей жёлтый шарф, потому что больничные стены «слишком белые». Вспомнила её тонкие пальцы и то, как она прятала под одеялом выпавшие волосы.

— Мейсон, — сказала я, — ты знал, что операция уже назначена?

— На завтра утром.

— И всё равно хотел провести свадьбу, будто ничего не происходит?

— Я хотел успеть жениться на тебе, если отец всё-таки отнимет у меня компанию, деньги и возможность видеть Нику.

Виктор усмехнулся.

— Ты драматизируешь. Я защищал тебя от необдуманного решения.

— Нет, — сказал Мейсон. — Ты защищал кресло, которое обещал мне только после подписания сделки.

Дэниэл медленно поднялся из-за стола.

— Дядя, о какой сделке речь?

Виктор посмотрел на него, и этого взгляда оказалось достаточно. Несколько гостей начали переглядываться.

Анна Сергеевна достала из папки лист с нотариальной отметкой.

— В распоряжении фонда сказано: если Мейсон не сможет принять должность, контрольный пакет переходит к Виктору. А если Мейсон подпишет согласие на операцию и получит осложнения, сделка считается сорванной.

— Вы не имели права приносить это сюда, — прошипел Виктор.

— Вы не имели права подделывать отказ донора.

И тогда Виктор совершил ошибку. Он схватил папку и рванул её на себя. Мейсон удержал другой край. Бумаги посыпались на пол, и среди них оказался конверт с медицинской печатью.

Виктор увидел его и застыл.

Я подняла конверт первой.

На нём было имя Ники, дата завтрашней операции и короткая приписка врача: «При отмене процедуры — критический риск».

Мейсон посмотрел на отца.

— Ты не просто отозвал моё согласие.

Виктор молчал.

Анна Сергеевна достала из телефона сообщение от клиники. Её лицо изменилось.

— Операционная уже подготовлена, — сказала она. — Но директор фонда только что распорядился перевезти Нику в другой город. Без её лечащего врача.

Мейсон побледнел.

— Зачем?

Анна Сергеевна посмотрела на Виктора.

— Потому что там никто не знает, что настоящий донор уже готов. И потому что приказ подписан час назад…