ЧАСТЬ 4
— Я не пойду, — сказал Уэйд.
Он стоял посреди больничного коридора, сжимая край папки так сильно, что бумага загнулась под его пальцами.
Было начало шестого вечера. За окнами уже темнело, а над дверью палаты мигала маленькая красная лампа. Пэм закрыла жалюзи, чтобы больной не видел суеты в коридоре.
— Тебя никто не заставляет, — ответила я. — Но письмо существует.
— Мать умерла двадцать два года назад.
— Поэтому она и не может больше объяснить его сама.
Карл стоял у стены. Он снял очки и протирал их краем рубашки, хотя стёкла были чистыми.
— Я могу рассказать ему здесь, — сказал он.
Уэйд повернулся к нему.
— Ты уже рассказывал. Всю жизнь. Только не словами.
Папа застонал в палате. Пэм просунула голову в дверь.
— Ему осталось недолго. Если хотите успеть, поезжайте сейчас. Старое отделение закрывают утром, после проверки здания.
Я посмотрела на отца.
Он едва заметно кивнул.
— Иди, Сисси.
— Я не хочу оставлять тебя.
— Я ждал этого разговора сорок лет. Ещё час подожду.
— Ты не можешь обещать.
— Тогда не трать час на страх.
Мы поехали втроём на моей машине. Карл сел сзади, Уэйд — рядом со мной. Он молчал, но его колено непрерывно двигалось, ударяясь о бардачок.
Старое родильное отделение находилось в семи минутах от больницы. Кирпичное здание давно пустовало. На входе висела табличка с облупившимися буквами, а у стены стояла ржавая тележка для белья.
На лестнице Уэйд остановился.
— Зачем ты привезла меня сюда?
— Это было условие матери.
— Она хотела унизить меня.
— Возможно, она хотела, чтобы ты увидел место, где началась вся ложь.
Карл тихо сказал:
— Ложь началась не здесь.
— А где? В твоей спальне? В день, когда ты решил, что чужой ребёнок должен стать моей жизнью?
Карл сжал перила.
— Твоя мать пришла ко мне ночью. Она сказала, что ты мой сын. Я испугался. У меня была жена, две дочери, работа в совете округа. Эдвард был одинок и любил её. Он сказал, что даст тебе фамилию.
— А ты согласился.
— Я согласился на самое трусливое решение в своей жизни.
Внутри пахло пылью и старой штукатуркой. На стенах сохранились выцветшие рисунки облаков. Мы дошли до бывшей палаты номер четыре.
Под разбитой раковиной стоял металлический шкаф. На его дверце мелом кто-то написал: «Для Эдварда».
Уэйд увидел надпись и отступил.
— Ты знал, что это здесь?
Карл покачал головой.
— Нет.
Я открыла шкаф. Внутри лежала жестяная коробка из-под печенья, обёрнутая полотенцем. На крышке была приколота записка: «Отдать Уэйду, когда он начнёт требовать землю».
Уэйд рассмеялся коротко и безрадостно.
— Она знала.
— Моя мать знала тебя лучше, чем мы думали, — сказала я.
Он долго не касался коробки. Потом поднял крышку.
Внутри лежали письмо, фотография и маленький браслет новорождённого с выцветшей надписью: «Мальчик. Харлан».
Письмо было написано от руки.
«Уэйд, если ты читаешь это, значит, ты решил, что право на землю важнее людей, которые держали тебя за руку. Эдвард не обязан был становиться твоим отцом, но стал. Карл был твоим отцом по крови, однако кровь не бессильна и не свята сама по себе. Она ничего не делает за человека».
Уэйд опустил письмо.
— Она оставила мне приговор.
— Нет, — сказал Карл. — Она оставила тебе выбор.
— После сорока лет?
— После сорока лет у тебя всё ещё есть выбор не разрушить то, что построил Эдвард.
Уэйд развернул фотографию. На ней молодая мама держала младенца, а рядом стоял мой отец — ещё крепкий, в рабочем комбинезоне. Карл на снимке отсутствовал.
На обороте было написано: «Эдвард взял его первым. Карл ушёл первым».
Уэйд сел на подоконник.
Я впервые увидела, как с него спадает злость и остаётся только мальчик, которого когда-то оставили у чужой двери.
— Почему ты ничего не сказал мне? — спросил он у Карла.
— Потому что боялся, что ты возненавидишь меня.
— Я уже ненавижу тебя.
— Я знаю.
— И его тоже.
— Имеешь право.
— А Бет?
Я ответила не сразу.
— Ты не имеешь права ненавидеть меня за то, что я была рядом с ним.
Уэйд посмотрел на меня.
— Я завидовал тебе.
— Чему?
— Тому, как он произносил твоё имя. «Сисси». Так, будто это не прозвище, а обещание.
У меня сжалось горло.
— Он произносил его потому, что любил тебя тоже.
— Не говори за него.
— Тогда вернёмся и спросим.
Мы вернулись в больницу через двадцать минут. Папа был без сознания, но Пэм сказала, что слышит голоса. Уэйд подошёл к кровати первым.
— Папа.
Эдвард открыл глаза.
— Ты пришёл.
— Я прочитал письмо.
— Хорошо.
— Ты знал, что я сын Карла?
— Знал.
— И всё равно называл меня сыном?
Папа долго собирал дыхание.
— Я не называл тебя сыном. Ты им был.
Уэйд отвернулся. Его плечи задрожали.
— Ты оставил ферму Бет.
— Я оставил ей работу. Земля нужна тем, кто умеет не только владеть.
— А мне что оставил?
Папа посмотрел на него.
— Возможность перестать продавать всё, к чему прикасаешься.
Уэйд поднял голову.
— Я могу отменить соглашение с посредником.
— Не для меня, — ответил Эдвард. — Для себя.
Уэйд достал телефон. Руки у него ещё дрожали.
— Я отменю его сегодня.
— И доверенность? — спросила я.
Он кивнул.
— И доверенность.
Пэм принесла документ. Уэйд подписал отказ прямо на краю больничного столика. Чернила расплылись на влажной бумаге, но подпись осталась разборчивой.
Потом он подошёл к Карлу.
— Я не могу назвать тебя отцом.
Карл кивнул.
— Знаю.
— Но если ты хочешь хоть что-то сделать, помоги на ферме. Не деньгами. Работой.
Карл впервые за весь вечер посмотрел ему прямо в лицо.
— Помогу.
— И не приходи туда, пока Бет сама не разрешит.
Я кивнула.
Папа умер в ту же ночь, в 23:18. Пэм выключила капельницу, а я держала его ладонь. Уэйд стоял у изножья, Карл — в коридоре, не решаясь войти.
После смерти отца мы не продали ферму. Северное поле осталось за хозяйством. В старом амбаре я устроила мастерскую и учебную комнату для подростков, которых выписывали из клиники без семьи и денег. Первым помог Карл: он починил крышу, не попросив ни цента.
Уэйд не стал владельцем. Но он приехал через неделю с трактором и договором об отмене сделки. Он положил бумаги на стол и сказал:
— Я не прошу меня простить.
— Хорошо.
— Я просто хочу сделать то, что отец просил.
— Тогда начни с северного поля. Там сломана изгородь.
Он взял молоток.
В тот день я нашла в кармане рабочей рубашки старую деревянную бирку от больничной колыбели. На ней ещё читалась выцветшая надпись: «Мальчик. Харлан».
Я принесла её в амбар и прибила к стене над длинным столом, за которым теперь собирались дети.
Уэйд остановился рядом.
— Зачем ты это оставила?
— Чтобы никто больше не думал, будто фамилия решает, кто ты.
Он провёл пальцем по царапинам на дереве.
— А кто тогда решает?
Из соседней комнаты донёсся голос мальчика, который впервые за день рассмеялся.
Я посмотрела на Уэйда и ответила:
— Тот, кто остаётся, когда уже некого впечатлять.
Пропустили начало?
