ЧАСТЬ 4
Тёмная машина действительно стояла у больницы.
Павел заметил её раньше меня.
— Не подходите к окну, — сказал он.
Я прижала Мишу к себе. Он спал, обхватив пальцами край моего больничного одеяла.
Телефон снова зазвонил.
— Это она, — сказала я.
— Кто?
— Нотариус.
Павел включил запись разговора.
— Говорите.
Женщина представилась Мариной Беляевой и попросила не класть трубку.
— Я секретарь нотариуса, — сказала она. — Сегодня утром к нам пришла Лидия Кравцова. Она требовала выдать копии документов по доверенности.
— Какой доверенности?
— На распоряжение вашим банковским счётом и оформление временной опеки над ребёнком. Документ был составлен три недели назад.
У меня перехватило дыхание.
Три недели назад я ещё лежала дома после родов и верила, что Артём просто устал.
— Моя подпись поддельная, — сказала я.
— Мы тоже так думаем. Но есть ещё один момент. Лидия принесла нам конверт с первоначальным вариантом заявления. В нём указано, что вы якобы страдаете тяжёлым послеродовым расстройством и не способны ухаживать за сыном.
Павел сжал челюсть.
— Она готовила это заранее.
— Да, — ответила Марина. — И в заявлении есть дата, которая ещё не наступила.
Я посмотрела на календарь над дверью.
Документ собирались подать завтра.
После того как меня заставили бы вернуться домой.
После того как Артём получил бы возможность объявить меня неустойчивой и забрать Мишу.
— Почему вы позвонили мне? — спросила я.
— Потому что ваша подпись была выполнена другой рукой. А ещё я узнала имя свидетеля. Это мой бывший муж. Он умер два года назад.
У меня задрожали колени.
Лидия не просто лгала.
Она строила целую историю, в которой я должна была исчезнуть из жизни собственного ребёнка.
Через час в палату вошёл следователь. Он забрал записи, фотографии, медицинские заключения и мой телефон. Павла попросили показать запись с вызовом Лидии.
Мы прослушали её слова ещё раз.
«Ребёнок должен быть для него отдушиной».
Лидия слушала из соседней комнаты. Дверь оставили приоткрытой.
Когда запись закончилась, она вошла.
— Вы не понимаете, — сказала она. — Артём всегда был вспыльчивым. Я пыталась держать его под контролем.
— Вы сказали мне терпеть, — ответила я.
— Я думала, ты выдержишь.
— А Миша?
Она отвела глаза.
— Он был слишком маленьким, чтобы что-то понимать.
Эта фраза оказалась страшнее всего.
Не раскаяние.
Не просьба о прощении.
Только расчёт.
Артёма задержали той же ночью. Лидию — утром, когда она пыталась забрать из дома папку. Она успела позвонить адвокату, но тот отказался представлять её после того, как увидел поддельную доверенность и запись разговора.
— Вы скрыли от меня слишком много, — сказал он в коридоре отделения. — Я не буду участвовать в этом.
Лидия бросилась к нему.
— Вы обязаны меня защищать!
— Я обязан не лгать суду.
Артём узнал о задержании матери в комнате для допросов. Следователь включил запись, на которой он сам говорил о деньгах, щипцах и плаче ребёнка.
Он слушал молча.
Потом прошептал:
— Я не помню.
— Но это ваш голос, — сказал следователь.
Артём поднял глаза.
— Елена всё разрушила.
Следователь выключил запись.
— Нет. Вы разрушили это сами.
Через два дня суд запретил Артёму и Лидии приближаться ко мне и Мише. Позже обвинение предъявили обоим: Артёму — за жестокое обращение с ребёнком и нападение на меня, Лидии — за сокрытие насилия, подделку документов и попытку незаконно оформить опеку.
Я не присутствовала на каждом заседании.
Мне больше не нужно было доказывать, что я достойна безопасности.
Её доказали врачи.
Павел.
Ольга.
Запись с радионяни.
И голос самой Лидии.
Через шесть недель мы с Мишей переехали в маленькую квартиру на третьем этаже дома возле парка. В комнате было всего одно окно, зато по утрам на подоконник садились воробьи. Я устроилась помощницей в аптеку неподалёку и впервые за долгое время сама решала, на что тратить деньги.
На смесь.
На подгузники.
На тёплые носки для сына.
И ни один человек больше не смотрел на эти покупки как на преступление.
Миша поправлялся. Синяки исчезли, тонкие следы на запястье стали почти незаметными. Он начал улыбаться, когда я напевала ему одну и ту же простую мелодию.
Однажды вечером я нашла у двери письмо.
Почерк Артёма.
«Я изменился. Дай мне увидеть сына. Я всё объясню».
Я долго держала конверт, слушая, как в комнате работает стиральная машина.
Потом позвонила Павлу.
— Мне отвечать?
— Не обязаны.
— А если он правда изменился?
Павел помолчал.
— Изменения не требуют, чтобы жертва снова открыла дверь.
Я разорвала письмо и выбросила его.
В тот же вечер Миша проснулся и заплакал. Раньше от этого звука я цепенела. Теперь просто включила свет, подогрела смесь и взяла его на руки.
На полке лежала деревянная погремушка в форме груши. Трещина на рукоятке никуда не исчезла. Я собиралась выбросить её, но потом передумала.
Она напоминала мне не о той ночи.
О том, что даже в самом страшном доме я всё-таки нашла дверь наружу.
Через несколько месяцев выпал первый снег. Миша сидел на ковре и пытался поймать белые пятна за окном. Я смеялась, а он смеялся в ответ — громко, свободно, без страха.
Я поставила перед ним погремушку.
Он сжал её маленькой ладонью, и внутри тихо перекатился деревянный шарик.
Я больше не ждала, что кто-то спасёт нас.
Я уже спасла.
Миша снова потряс погремушку.
И впервые этот звук не напомнил мне о страхе — он прозвучал как начало.
Пропустили начало?
