ЧАСТЬ 4
Звонок повторился.
На этот раз настойчивее.
Виктор бросился к лестнице, но Элеонора преградила ему дорогу.
— Не открывайте.
— Это мой дом.
— Уже нет, — сказала она. — И вы прекрасно знаете почему.
У входной двери стояли двое сотрудников полиции и следователь из окружной прокуратуры. В руках одного был ордер на обыск, у другого — постановление о временном запрете приближаться ко мне и Лукасу.
Виктор остановился на ступеньке.
Его лицо стало серым.
— Елена, не делай этого, — сказал он.
Я стояла у детской кроватки, прижимая Лукаса к груди. Он спал, не зная, сколько взрослых разрушило его первый месяц жизни.
— Я ничего не делаю, Виктор. Я просто больше не мешаю правде говорить.
Следователь вошел в дом.
— Виктор Картер, нам нужно осмотреть помещение и изъять документы, телефоны и носители записей.
— У вас нет оснований.
— У нас есть запись разговора, поддельные медицинские документы и подтверждение перевода денег сотруднику клиники.
Виктор повернулся к Элеоноре.
— Вы не понимаете, что разрушаете.
— Я понимаю, что вы пытались разрушить жизнь женщины, которая лежала под ножом, и забрать у неё ребенка.
Он посмотрел на мою мать.
— Ирина, скажи им, что ты всё подписала добровольно.
Мама медленно подняла голову.
— Я ничего не подписывала.
Виктор уставился на неё.
— Ты обещала помочь.
— Я обещала помочь Елене, если она не выживет. Потому что ты бросил её в больнице. Но я никогда не соглашалась отдавать тебе Лукаса.
— Ты сама сказала, что подпишешь всё, что потребуется!
— Я сказала это, когда врачи готовили дочь к операции, — ответила мама. — Я думала, ты спасешь её. А ты оформлял передачу ребенка другой женщине.
Следователь включил запись.
Голос Виктора разнесся по гостиной:
«Если Елена не выкарабкается, оформите всё так, будто она заранее согласилась. Она ничего не успеет проверить».
Слова прозвучали снова.
Громче, чем в телефоне.
Чище.
Виктор слушал собственный голос и сначала пытался сохранить невозмутимость. Потом его губы дрогнули.
— Это не я так сказал.
Элеонора посмотрела на него.
— Это ваша запись.
— Меня спровоцировали.
— Вас никто не заставлял планировать, как забрать сына у женщины на операционном столе.
Он сел на край кресла. Под ним скрипнула кожа.
Следователь попросил его передать телефон. Виктор не двигался.
— Если я отдам его, вы всё уничтожите.
— Мы уже получили копии с резервного хранилища, — сказала Элеонора.
Виктор резко посмотрел на меня.
— Ты всё это время записывала меня?
— Нет. Я просто перестала выбрасывать то, что ты говорил.
Обыск длился почти три часа.
Из кабинета вынесли папки с банковскими выписками, два ноутбука, жесткий диск и коробку из красного дерева. В ней нашли договор с клиникой, поддельное согласие на передачу ребенка и переписку с Норой.
Нора приехала сама, когда узнала, что полиция в доме.
Она вошла в гостиную в кремовом пальто и с разбитым лицом человека, который слишком поздно понял, что его тоже использовали.
— Виктор сказал, что Елена согласилась, — прошептала она.
Я посмотрела на женщину, из-за которой годами пахло чужими духами в моем доме.
— А вы ему поверили?
— Я потеряла ребенка. Я хотела поверить хоть во что-нибудь.
Виктор вскочил.
— Нора, не говори с ней.
— Ты сказал, что она холодная и не хочет детей, — ответила Нора. — Сказал, что она сама предложила стать суррогатной матерью.
— Я пытался помочь тебе.
— Нет, — сказала Нора. — Ты пытался сделать меня зависимой от своей лжи.
Она отдала следователю папку, которую принесла с собой. В ней были сообщения Виктора, чеки и голосовая запись, где он обещал ей, что после моей смерти Лукас будет принадлежать им обоим.
Виктор закрыл лицо ладонями.
Его адвокат приехал через час, но отказался даже войти в кабинет.
— Я представляю вас в гражданском процессе, — сказал он. — Но от уголовных обвинений вам придется искать другого защитника.
— Ты не можешь меня бросить.
— Могу. И делаю это сейчас.
Это был первый человек, который сказал Виктору «нет» без страха.
В тот вечер его увезли не в наручниках, а под расписку о явке. Ему запретили приближаться к дому, клинике, больнице и нам с Лукасом. Для меня это оказалось страшнее и спокойнее одновременно. Я смотрела, как он выходит за ворота, и ждала, что почувствую торжество.
Но не почувствовала.
Только усталость.
Через неделю я вернулась в больницу на контрольный осмотр. Доктор осмотрела швы и сказала, что восстановление идет хорошо.
— Вы очень быстро встали на ноги.
— У меня не было выбора.
Она покачала головой.
— Выбор был. Вы выбрали себя.
Дома я поднялась в нашу спальню впервые после отъезда. Комната выглядела так, будто хозяин собирался вернуться через пять минут. На кресле лежала рубашка Виктора. На прикроватной тумбочке стоял бокал, который я однажды подарила ему на годовщину.
Я открыла шкаф.
Половина полок была пустой.
Моя.
В детской кроватке не хватало только одного — маленького деревянного поезда, который я забрала в тот день. Я держала его в руках и думала, что никакая мебель не делает дом домом, если в нем приходится каждый вечер ждать чужого разрешения на спокойствие.
На дне ящика лежала упаковка от медальона-ласточки. Сам медальон был у меня на шее.
Я провела пальцем по тонкой трещине на крыле.
Птица действительно вернулась туда, где её ждали.
Только ждала она теперь не Виктора.
Через три месяца суд временно закрепил за мной единоличную опеку над Лукасом. Виктору разрешили видеть сына только в присутствии специалиста, но он пропустил первые две встречи, сославшись на занятость.
Потом пришло письмо от его адвоката.
«Мистер Картер готов пройти лечение и просит дать ему возможность объясниться».
Я не ответила.
Через неделю он приехал к офису Элеоноры. Она позвонила мне.
— Он говорит, что изменился.
— Что он хочет?
— Увидеть вас.
Я посмотрела на Лукаса. Он сидел на ковре и пытался прикрепить деревянный поезд к пластмассовому рельсу. Каждый раз, когда не получалось, он сердился, а потом начинал снова.
— Передайте ему, что я больше не участвую в его попытках почувствовать себя хорошим человеком.
— Это окончательный ответ?
— Да.
— Вы уверены?
Я улыбнулась.
— Впервые за пять лет.
Через полгода я сняла небольшую квартиру возле озера. По утрам там пахло кофе и мокрым асфальтом. Я устроилась консультантом в благотворительный центр для женщин, которые выходили из тяжелых браков. В кабинете у меня стояла желтая лампа, три папки с делами и рисунок Лукаса, приклеенный к стене.
На рисунке были я, он и большая птица с неровными крыльями.
— Это кто? — спросила я однажды.
Лукас, которому уже исполнился год, ткнул пальцем в птицу.
— Домой.
Я не знала, откуда он взял это слово. Но прижала его к себе и долго не отпускала.
Первый снег выпал в ноябре.
Я стояла у окна с чашкой чая, пока Лукас спал в соседней комнате. На подоконнике лежал медальон-ласточка. Трещина на крыле стала заметнее, но я не собиралась менять его на новый.
Он был поврежден.
Как и я.
Но он всё еще держался.
В тот вечер пришло последнее сообщение от Виктора.
«Я продал дом. Деньги перевел на счет Лукаса. Пожалуйста, позволь мне хотя бы попрощаться».
Я перечитала его дважды.
Потом написала:
«Прощаться нужно было в больничной палате. Сейчас мы уже дома».
Я не стала добавлять ничего больше.
Не объясняла.
Не обвиняла.
Не спасала его от последствий.
Утром Лукас проснулся раньше меня. Я услышала, как он возится с игрушками, и вошла в комнату. Он держал деревянный поезд в одной руке, а другой пытался достать медальон с подоконника.
— Осторожно, — сказала я.
Он протянул мне ласточку.
Я застегнула цепочку на его пальцах, а потом повесила медальон себе на шею.
За окном снег укрывал улицу белым и бесшумным покрывалом.
Впервые за много лет мне не нужно было ждать, пока кто-то вернется.
Я уже была дома.
Пропустили начало?
