ЧАСТЬ 4
— Кто вы? — спросила я.
В трубке послышалось тяжёлое дыхание.
— Человек, который ещё может остановить его.
— Назовите себя.
— Елена Беляева.
Алина закрыла глаза.
Марина жестом попросила не отключаться.
— Елена, где Роман?
— В клинике. Он уехал туда десять минут назад. Но это не самое страшное.
— Что тогда?
— Он сказал, что если Алина не отдаст ребёнка, то сегодня ночью исчезнет навсегда. Я думала, он просто пугает её. Потом нашла документы.
— Какие документы?
Елена заплакала.
— Договор. Он собирался вывезти Соню за границу по поддельным бумагам. Алина должна была подписать согласие на усыновление. Если откажется, он хотел объявить её психически нестабильной.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как тикают часы на кухне.
— Почему вы нам помогаете? — спросила Алина.
— Потому что я узнала себя в этой девочке. Роман сказал мне, что ребёнок будет нашим. Я верила ему. А потом поняла: ему нужна не семья. Ему нужен полный контроль.
Марина забрала телефон.
— Елена, вы готовы дать показания?
— Да.
— И передать документы?
— Да. Но у меня осталось мало времени. Роман уже понял, что я всё знаю.
Звонок оборвался.
Марина быстро дала распоряжения следователю, вызвала наряд к квартире и связалась с дежурным врачом клиники. Мы оставили Соню у Наташкиной тёти и поехали в больницу вместе с полицейскими.
Алина сидела рядом со мной, прижимая к груди медный колосок.
— Я думала, ты рассердишься, — сказала она.
— Я сердилась только на то, что ты несла это одна.
— Я боялась стать для тебя позором.
Я повернулась к ней.
— Ты моя дочь. Позором бывает тот, кто продаёт чужой страх.
В клинике Роман ждал нас у стойки регистрации. На нём было то самое чёрное пальто. Рядом стояли два адвоката и мужчина с папкой.
— Наконец-то, — сказал Роман. — Алина, подойди ко мне.
Она не двинулась.
— Где моя дочь?
— В кабинете. Её осматривают.
— Без меня?
— Я её отец.
— Ты не вписан в свидетельство.
Роман усмехнулся.
— Это скоро исправят.
Марина встала между ними.
— Господин Беляев, вы не имеете права распоряжаться ребёнком без согласия матери.
— Алина сама подписала документы.
— Под угрозами.
— Докажите.
Марина достала диктофон.
— С удовольствием.
Она нажала воспроизведение.
Из динамика раздался голос Романа: «Подпишешь бумаги — получишь деньги и уедешь. Не подпишешь — твоя мать останется без дома».
Роман сначала улыбался. Потом перестал.
Запись продолжилась: «Кто поверит девочке из деревни? У меня есть документы, свидетели и деньги».
В холле люди начали оборачиваться. Один из адвокатов Романа наклонился к нему и тихо сказал:
— Нам нужно отойти.
— Вы останетесь, — ответила Марина. — Здесь будет зафиксировано ваше присутствие.
Роман резко повернулся ко мне.
— Вы не понимаете, что делаете. У вас нет денег на суд.
— Зато у меня есть дочь.
— Я могу уничтожить вашу жизнь.
— Вы уже пытались.
В этот момент к нам подошёл следователь. Рядом с ним стояла Елена. Она держала папку обеими руками.
Роман побледнел.
— Ты с ума сошла?
— Нет, — сказала Елена. — Я наконец-то перестала тебе верить.
Она передала документы следователю.
— Здесь договор о передаче ребёнка, копии поддельных доверенностей и список платежей женщине, которая оформляла бумаги от имени умершего нотариуса.
Роман дёрнулся к папке, но полицейский остановил его.
— Не трогайте документы.
— Елена, подумай, что ты делаешь!
— Я думаю о том, что делала четыре месяца. Я молчала, пока другая женщина плакала в моей квартире, а ты называл это семьёй.
Алина вошла в кабинет и через секунду вышла с Соней на руках. Девочка спала, не зная, что взрослые наконец перестали торговаться её судьбой.
Роман смотрел на ребёнка.
— Это моя дочь.
— Биологически, возможно, — сказала Марина. — Но родительство не даёт права шантажировать мать и подделывать документы.
Следователь зачитал ему постановление о задержании для проведения следственных действий. Роман попытался возмутиться, позвонил адвокату, потом другому, но оба отказались вмешиваться до выяснения обстоятельств.
Он впервые остался один.
Через несколько часов в отделе полиции ему включили записи полностью. Я была в соседней комнате и слышала через стену собственный голос, когда рассказывала о поездке, страхе Алины и угрозах.
Потом послышался голос Романа:
— Я просто хотел защитить семью.
Следователь ответил:
— Тогда почему вы угрожали матери Алины?
— Я не помню.
Ему включили запись.
«Кто поверит девочке из деревни?»
В кабинете наступила тишина.
— Это ваши слова? — спросил следователь.
Долго никто не отвечал.
— Да, — наконец сказал Роман.
В тот момент он впервые услышал себя со стороны. И понял, что деньги не могут стереть голос с записи.
Елену отпустили под подписку о невыезде. Она отдала нам ключи от квартиры, где жила Алина.
Мы вернулись туда утром.
В детской стояла белая кроватка, которую Роман купил ещё до рождения Сони. На стене висела фотография, где он улыбался рядом с Еленой, будто их жизнь была безупречной. Алина сняла фотографию и положила на пол.
— Я больше не хочу видеть его лицо.
— Тогда не смотри, — сказала я.
Она открыла шкаф. Там висели дорогие платья, пальто, сумки. Всё это Роман покупал, чтобы Алина казалась счастливой.
На дне ящика лежал её старый свитер из общежития. На рукаве была заплатка, пришитая неровными стежками.
Алина прижала свитер к лицу.
— Я скучала по себе прежней.
— Ты никуда не исчезла.
— Просто очень долго пряталась.
Через три недели суд временно запретил Роману приближаться к Алине и Соне. Расследование подтвердило подделку документов, угрозы и попытку незаконно вывезти ребёнка. Дело продолжалось, но главное решение приняли сразу: Соня осталась с матерью.
Мы не вернулись в деревню насовсем.
Алина перевелась на заочное отделение и устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую. Я сняла комнату рядом с ней, устроилась уборщицей в библиотеку и каждое утро приносила домой хлеб с хрустящей корочкой.
Соня научилась ползать по ковру, цепляясь за ножки стульев. Потом сказала первое слово.
— Баба.
Я смеялась так, что у меня заболели глаза.
Через два месяца выпал первый снег. Мы стояли у окна, а Алина держала Соню на руках. Девочка прижалась носом к стеклу и оставила на нём круглое тёплое пятно.
— Мам, — сказала Алина, — ты жалеешь, что приехала тогда?
— Я жалею только, что не приехала раньше.
— Я ведь могла всё потерять.
— Но не потеряла.
Алина посмотрела на меня.
— Потому что ты приехала ночным автобусом.
— Потому что ты позвонила Наташке.
— Потому что ты мне поверила.
— Потому что ты наконец позволила мне помочь.
В тот вечер пришло сообщение с незнакомого номера. Роман писал из следственного изолятора.
«Я всё исправлю. Ты нужна мне. Возвращайся, пока не поздно».
Алина прочитала, заблокировала номер и положила телефон экраном вниз.
— Не ответишь? — спросила я.
— Нет.
— Почему?
Она взяла Соню на руки и тихо сказала:
— Потому что теперь я знаю: отказ — это тоже ответ.
На следующий день мы пошли в библиотеку. Я приколола к пальто медный колосок. Он тускло блестел на зимнем свету, а рядом с ним лежала маленькая ладонь Сони.
Когда-то я носила эту брошь, чтобы не бояться.
Теперь она просто держала мой воротник.
И мне больше не было страшно.
Пропустили начало?
