ЧАСТЬ 4

Он открыл папку.

Внутри лежало заявление о передаче опеки над Матео.

Эрнесто пытался доказать, что я опасен для собственного сына, а Вероника не способна его содержать.

Дата стояла сегодняшняя.

Под заявлением уже была приложена копия моего старого соглашения о разводе, где я признавал, что почти не участвовал в жизни ребёнка.

Я почувствовал, как внутри поднимается холод.

— Он хочет забрать Матео, — сказала Вероника.

— Нет, — ответила Абриль. — Он хочет заставить вас замолчать. Ребёнок для него — рычаг.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз звонил мой финансовый директор.

— Рафаэль, Вальдес заблокировал часть счетов компании. Говорит, что ты отстранён от управления из-за психической нестабильности.

Я усмехнулся, но смех вышел сухим.

— Он решил объявить меня сумасшедшим?

— Он уже разослал письмо партнёрам.

Через минуту позвонил адвокат компании. Он говорил быстро и осторожно.

— Мне нужно предупредить вас, что я больше не могу представлять обе стороны.

— Вы переходите к Эрнесто?

— Нет. Я ухожу от него. Сегодня он потребовал уничтожить архив доверенностей.

В кабинете повисла тишина.

Абриль медленно подняла глаза.

— Он понял, что мы нашли запись.

— Тогда надо действовать сегодня.

В десять вечера мы приехали в отдел экономических преступлений. Следователь Маркос Ривера выслушал нас, посмотрел запись с нотариальной камеры и попросил включить аудио ещё раз.

На экране Эрнесто говорил, что я подписываю всё не читая.

Я стоял у стены и слышал свой собственный стыд в каждом его слове.

— Вы узнаёте голос? — спросил Ривера.

— Да.

— Он когда-нибудь угрожал вам лично?

Я вспомнил ресторан.

— Сегодня угрожал моему сыну.

Следователь записал фразу, потом поднял голову.

— У нас достаточно оснований для срочного обыска.

Утром мы встретили Эрнесто у офиса. Он вышел из машины с кожаным портфелем, окружённый двумя помощниками. Увидев меня, он остановился.

— Ты не понимаешь, с кем связался.

— Теперь понимаю.

— У тебя нет доказательств, которые вернут тебе семью.

— Я не пытаюсь вернуть прошлое.

Абриль встала рядом.

— Зато доказательств достаточно, чтобы вернуть украденное.

Эрнесто посмотрел на неё и рассмеялся.

— Вы думаете, суд поверит человеку, который пять лет не видел собственного сына?

Я достал телефон и включил запись его разговора в ресторане.

«Ты сам просил убрать личные проблемы из рабочего графика».

«Он не спрашивает. Он подписывает».

«Если начнёшь копать, выяснится, что ты исчез».

Эрнесто услышал собственный голос со стороны.

Он сначала побледнел.

Потом попытался вырвать телефон.

Следователь Ривера перехватил его руку.

— Не советую усугублять положение.

— Это незаконная запись! — крикнул Эрнесто.

— А вот это мы установим отдельно, — спокойно ответил Ривера.

Через два часа у него изъяли ноутбук, телефоны, бухгалтерские книги и документы фирмы-прокладки. В его кабинете нашли печать, которой ставили отметки на поддельных квитанциях, и папку с копиями моих доверенностей.

В ней было восемь документов.

Я не знал о семи.

Оказалось, что Эрнесто переводил часть денег не только на содержание Вероники. Он оплачивал ими ремонт собственного дома, поездки и долю в двух строительных проектах.

Но дом в Пуэбле продали не для того, чтобы просто забрать деньги.

Он хотел освободить участок и перепродать его крупной фирме. Моё имя нужно было ему как щит, а Вероника — как человек, которого никто не станет слушать.

Слушать её теперь стали все.

Через неделю суд заморозил сделку и восстановил право Вероники жить в доме. Покупатель отказался от претензий после того, как увидел запись и заключение эксперта.

Эрнесто предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов, присвоении средств и угрозах.

Я не присутствовал на первом заседании.

В тот день мы с Вероникой возвращались в дом.

Дверь была новая, но внутри всё казалось меньше, чем я помнил. В углу детской лежала выцветшая фотография, на которой Матео в три года держал меня за палец.

Я поднял её.

На обороте Вероника написала: «Он будет ждать, сколько сможет».

Я долго молчал.

— Я не знаю, как это исправить, — сказал я.

— Никак, — ответила она. — Прошлое не чинят. В нём перестают жить.

— А Матео?

Она посмотрела на лестницу.

— С ним можно начать говорить правду.

Матео стоял в дверях и держал свой детский автомобильчик. Я нашёл для него новое колесо у мастера на соседней улице и прикрепил его сам.

— Теперь он снова ездит, — сказал я.

Мальчик посмотрел на меня.

— Ты тоже теперь будешь ездить?

— К тебе — да.

— Даже если у тебя дела?

Я опустился перед ним на колени.

— Особенно если у меня дела.

Он ничего не ответил. Только позволил мне застегнуть ему куртку.

Это было немного.

Но впервые я не пытался получить больше, чем мне готовы были дать.

Через три месяца Вероника вернулась в дом. Она поставила швейную машинку у окна и снова начала брать заказы, только теперь у неё была отдельная комната, нормальное отопление и договор с местной школой.

Я открыл небольшой офис в Пуэбле и отказался от прежнего кабинета в Мехико. По утрам проверял строительные сметы сам. Не потому, что перестал доверять людям, а потому, что понял: доверие не освобождает от ответственности.

Матео ходил в школу пешком вместе с соседским мальчиком. По вечерам он рисовал дома, машины и людей с непропорционально большими руками.

На одном рисунке нас было трое.

Вероника стояла у окна. Матео держал автомобильчик. Я сидел на ступеньке и не разговаривал по телефону.

— Почему у меня такие большие руки? — спросил я.

— Потому что ты теперь ими всё делаешь сам.

Наступил первый холодный вечер декабря. Я чинил полку в прихожей, когда на мой телефон пришло сообщение от Эрнесто.

«Мы можем договориться. Отзови заявление. Я верну часть денег».

Через минуту пришло второе:

«Ты разрушишь жизнь всем, если продолжишь».

Я показал сообщения Абриль.

— Ответите?

Я посмотрел на тёмное окно.