ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я.
— Нотариус, который отказался её заверять.
София позвонила ему в шесть утра. Мы сидели в маленькой переговорной при больнице, и от окна тянуло холодом. Моё дыхание всё ещё было тяжёлым, но теперь рядом лежала папка с документами, а не пустота.
Нотариус пришёл через сорок минут.
Он был бледным и всё время поправлял очки.
— Я не заверил эту бумагу, — сказал он. — Подпись показалась мне странной.
— Но копию у вас забрали? — спросила София.
— Да. Муж госпожи Валерии сказал, что принесёт оригинал позже.
— Он называл имя того, кто сделал копию?
Нотариус опустил глаза.
— Его мать. Эльвира принесла документ и сказала, что вы больны и не можете приехать.
София включила диктофон.
— Повторите это ещё раз.
В девять утра Маурисио позвонил мне шестнадцать раз.
На семнадцатый я ответила.
— Где ты? — спросил он.
— В больнице.
— Ты обязана вернуться домой. Покупательница ещё ничего не получила.
— Она получила право на квартиру после регистрации.
— Я остановлю сделку.
— Попробуй.
Он замолчал, а потом заговорил тише:
— Валерия, давай без глупостей. Ты не справишься одна.
— Я уже справилась с самым трудным.
— С чем?
— Перестала верить тебе.
Он закричал, что я неблагодарная, что его родители потратили на меня лучшие годы, что я разрушила семью. Я слушала молча, пока София не подняла ладонь.
— Переслушай, — сказала она.
Она включила запись разговора из машины. Там, в тесном салоне, Эльвира спокойно говорила, что меня нужно оставить без помощи. Маурисио смеялся и обещал заставить меня отдать квартиру. Теперь эти слова звучали из динамика в комнате, где сидели нотариус, врач и сотрудник полиции.
Маурисио услышал их впервые со стороны.
Он замолчал.
— Это мой голос, — произнёс он.
— Да, — ответила я.
— Я был зол.
— Ты был честен.
В тот же день полиция зарегистрировала заявление о подделке подписи, угрозах и попытке завладеть имуществом. Регистратор остановил любые действия по спорному документу. Адвокат Маурисио, узнав о записи и показаниях нотариуса, отказался участвовать в сделке.
— Я не буду защищать человека, который продолжает лгать после предъявления доказательств, — сказал он ему по телефону.
Это был первый раз, когда я увидела, как Маурисио теряет контроль не из-за моего крика, а из-за чужого спокойствия.
Через три дня меня выписали.
Мы с Софией приехали в квартиру забрать вещи. Дверь открылась тяжело, будто сама не хотела нас впускать.
На кухне стояли две неубранные чашки, оставленные после возвращения Маурисио. В гостиной на полу ещё темнел след от воды. А на крючке висел мой фартук с вышитой веточкой розмарина.
Я сняла его.
В спальне шкаф Маурисио был пуст. Он забрал дорогие часы, документы на машину и даже коробку с моими украшениями, думая, что я не замечу. Но на полке осталась фотография моих родителей.
Я положила её в сумку.
— Вам больно? — спросила София.
— Да.
— Вы жалеете о продаже?
Я посмотрела на комнату, где годами старалась быть удобной.
— Нет. Я жалею только, что так долго называла это домом.
Через неделю покупательница получила ключи. Передавая их, я увидела рядом её дочь. Девочка держала тот самый бумажный домик, который рисовала на подоконнике.
— У вас красивый дом, — сказала она.
— Теперь он будет красивым для вас.
Я переехала в небольшой город у реки. Сняла светлую квартиру на третьем этаже, устроилась администратором в частную клинику и впервые стала возвращаться домой не для того, чтобы кому-то угодить.
По утрам я покупала хлеб в одной и той же пекарне. По вечерам открывала окно и слушала трамвайный звон. В холодильнике теперь лежали только мои продукты, и никто не требовал проверять их перед отъездом.
Моё здоровье восстановилось не сразу. Первые недели я просыпалась от кашля и вздрагивала, если слышала льющуюся воду. Но рядом со мной была София, а через несколько месяцев — моя младшая сестра Лидия, которая приехала на выходные и привезла племянника.
Мальчик нарисовал меня на листе бумаги: маленькая фигура у большого жёлтого окна, а рядом — красное солнце.
— Почему я такая маленькая? — спросила я.
— Потому что ты далеко, — ответил он. — Но всё равно видна.
Я засмеялась и впервые поняла, что смех не всегда означает, что боль прошла. Иногда он означает, что в комнате снова стало безопасно.
Суд назначил Маурисио общественные работы, компенсацию расходов на лечение и запрет приближаться ко мне. Эльвира получила отдельное дело за участие в подделке. Рогелио давал показания и больше не звонил.
Маурисио не сел в тюрьму. Мне было важно не это.
Он потерял возможность управлять моей жизнью.
Последнее письмо пришло в ноябре.
«Я понял свои ошибки. Давай встретимся хотя бы на десять минут. Я могу всё исправить».
Я перечитала его на кухне, рядом с остывающим чаем. Потом открыла окно, порвала письмо и выбросила клочки в мусорное ведро.
Ответа не было.
Через несколько месяцев выпал первый снег. Я достала из шкафа тот самый фартук с вышитой веточкой розмарина. Пятно от масла не отстиралось, а край ткани всё ещё хранил слабый запах больничного мыла.
Я надела его, поставила на плиту кастрюлю супа и позвонила Лидии.
— Я готовлю ужин, — сказала я.
— Для кого?
Я посмотрела на белый снег за окном.
— Для тех, кто придёт с добром. И для себя — в первую очередь.
Веточка розмарина легла на мою грудь, где когда-то не хватало воздуха.
Теперь я дышала полной силой.
Пропустили начало?
