ЧАСТЬ 4
— Что именно она сделала? — спросила я.
Матвей включил громкую связь.
На другом конце линии женщина представилась администратором клиники. Её голос звучал осторожно, почти виновато.
— Мы обнаружили попытку изменить контактные данные в вашем договоре хранения. Запрос поступил сегодня в девять часов семнадцать минут.
— Какие данные хотели изменить? — спросил Томас.
— Адрес доставки уведомлений и лицо, имеющее право принимать решения по дальнейшему хранению эмбрионов.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Кто был указан вместо меня?
На несколько секунд в телефоне повисла тишина.
— Сьюзен Харпер.
Томас закрыл глаза.
Матвей положил ладонь ему на плечо.
— Вы успели отменить запрос? — спросила я.
— Да. Но нам нужно ваше личное заявление и подтверждение личности. Также мы сохранили видеозапись с камеры возле стойки регистрации.
— Она приходила туда?
— Да. В девять часов двенадцать минут.
Я посмотрела на входную дверь. На коврике всё ещё лежала мокрая салфетка, которую Сьюзен уронила, убегая. Она оставила после себя запах резких духов и ощущение, будто в доме выключили воздух.
— Мы приедем утром, — сказал Матвей.
— Лучше сегодня, — ответила администратор. — После вашего звонка кто-то пытался связаться с дежурным врачом.
Связь оборвалась.
Через минуту телефон Томаса зазвонил. На экране высветилось имя матери.
Он ответил.
— Томас, ты должен немедленно приехать.
— Нет.
— Ты не понимаешь, что твой отец делает. Он украл мои документы и хочет оставить меня без денег.
— Мама, я видел запись.
На другом конце наступила пауза.
— Какую запись?
— Ту, где ты звонишь в клинику.
— Это подделка.
— А заключение врача тоже подделка?
— Я делала это ради тебя.
Томас посмотрел на меня. Его глаза были красными, но голос впервые звучал твёрдо.
— Ради меня ты лгала моей жене, распоряжалась её телом и пыталась забрать право решать судьбу наших эмбрионов?
— Не говори со мной так.
— Я больше не приеду.
Он отключил звонок.
Сьюзен позвонила снова.
Томас не ответил.
Потом снова.
И ещё раз.
В полночь Матвей отвёз нас в клинику. Коридоры были почти пустыми, лампы гудели под потолком, а автомат с кофе выдавал напиток с привкусом жжёного сахара.
Администратор показала запись. На экране Сьюзен стояла у стойки, прижимая к груди сумку. На её запястье звенело то самое золотое сердце.
— Я жена пациента, — говорила она.
— Вы мать пациента, — поправила сотрудница.
— Я лучше знаю, что ему нужно.
— Решение принимает только Анна Харпер.
Сьюзен наклонилась ближе.
— Если вы не измените запись, она погибнет от этой надежды. А мой сын снова станет её заложником.
Я попросила остановить видео.
Мне было трудно дышать.
Томас смотрел на экран, не моргая.
— Я сам слышу, как она говорит, — прошептал он. — И всё равно не могу поверить.
— Ты не обязан прощать её сегодня, — сказала я.
— А тебя я могу попросить остаться?
Я не ответила.
На следующее утро Матвей привёз к нам адвоката. Сьюзен тоже пришла, но её адвокат отказался заходить в дом, пока она не подпишет соглашение о неразглашении и не вернёт документы фонда.
— Ты не можешь бросить меня одну, — сказала Сьюзен Матвею в прихожей.
— Я не бросаю тебя. Я перестаю прикрывать тебя.
— Ты разрушишь сорок лет брака.
Матвей посмотрел на него самого — на человека, который слишком долго отводил глаза.
— Нет. Я просто перестану делать вид, что это был брак, а не моя постоянная капитуляция.
В тот день мы с Томасом дали показания представителю клиники. Сьюзен пыталась утверждать, что действовала из тревоги, но запись с её голосом звучала снова и снова.
Особенно одна фраза:
— Я лучше знаю, что ей нужно.
Когда её прослушали в комнате, Сьюзен впервые услышала собственный голос со стороны. Она сидела неподвижно, вцепившись в ремень сумки.
— Это не так звучит, — сказала она.
— Именно так это звучит, — ответил адвокат.
После этого Сьюзен перестала спорить.
Через неделю она съехала из дома Матвея. Фонд восстановили, деньги вернули, а клиника навсегда запретила ей доступ к любым нашим медицинским данным. Матвей подал на развод, но не требовал для себя ничего, кроме права оставить дом и продолжить работу фонда.
Самым тяжёлым был не разговор с адвокатами.
Самым тяжёлым оказался наш с Томасом разговор на кухне.
Мы сидели напротив друг друга, и между нами лежала та самая бархатная коробка. Цепочка всё ещё была внутри.
— Я должен был спросить тебя, — сказал Томас.
— Да.
— Я должен был защищать тебя, а не объяснять твою боль словами моей матери.
— Да.
Он кивнул, будто каждое моё слово было ударом, который он заслужил.
— Ты хочешь уйти?
Я посмотрела на его руки. Когда-то они держали мои пальцы в процедурной. Потом он отпустил их, поверив чужому голосу.
— Я хочу перестать жить так, будто мне нужно заслужить право надеяться.
Томас заплакал.
— Я могу это исправить?
— Не сегодня.
— А когда?
— Я не знаю.
Он не спорил.
Это было первое правильное решение за весь вечер.
Мы не разошлись сразу. Но начали жить отдельно. Томас снял комнату неподалёку, а я оставила квартиру себе. Несколько месяцев мы ходили к семейному психологу и заново учились говорить без посредников, без догадок и без Сьюзен между нами.
Через три недели клиника подтвердила: эмбрионы всё ещё хранятся, и решение остаётся только за нами.
Мы долго не могли открыть письмо.
В конце концов я достала его из почтового ящика и положила на стол.
— Ты хочешь продолжить? — спросил Томас.
Я долго смотрела на его лицо.
— Я хочу, чтобы это было наше решение. Даже если мы решим ничего не делать.
— Тогда так и будет.
Мы не приняли решение в тот день.
И это тоже было свободой.
Через два месяца я начала работать в центре поддержки женщин, проходящих лечение от бесплодия. В первый день я боялась, что не выдержу чужих слёз. Но одна женщина сказала мне:
— Я думала, что со мной что-то не так.
Я взяла её за руку.
— С вами не так обращались. Это не одно и то же.
После работы я возвращалась домой пешком. На углу пахло корицей из маленькой пекарни, в окнах зажигались тёплые лампы, а по воскресеньям соседский мальчик рисовал мелом на асфальте огромные корабли.
Моя жизнь не стала сказкой.
Она стала моей.
Матвей иногда приезжал с папками фонда. Он больше не оправдывался за Сьюзен. И однажды принёс мне деревянную шкатулку, вырезанную вручную.
— Для того, что нельзя больше отдавать чужим людям, — сказал он.
Я положила туда медицинские документы, письма из клиники и маленькую латунную флешку, на которой сохранилась запись.
Цепочку я не выбросила.
Не потому, что хотела помнить Сьюзен.
А потому, что хотела помнить день, когда Матвей впервые перестал молчать.
Он разрезал цепочку кусачками, и крошечные бутылочки рассыпались по столу. Я собрала их в отдельный пакет, а бархатную коробку оставила пустой.
Через шесть месяцев Томас написал мне сообщение.
«Я понял, что всё это время просил тебя вернуться не потому, что научился быть рядом, а потому, что боялся остаться один. Прости меня. Если однажды ты захочешь поговорить, я буду готов слушать».
Я прочитала его утром, пока за окном шёл первый снег.
Ответила не сразу.
«Я больше не буду возвращаться туда, где мою боль называют шуткой. Но я благодарна, что ты наконец понял разницу между виной и ответственностью».
Он больше не писал.
Через год мы встретились на открытии нового отделения фонда. Томас выглядел спокойнее. Я тоже.
— Ты счастлива? — спросил он.
Я подумала о своей работе, о маленькой квартире с зелёными шторами, о чашке чая на подоконнике и о женщине, которой вчера помогла пережить плохой результат анализа.
— Да, — ответила я. — Не каждый день. Но теперь это моё счастье, а не чьё-то разрешение.
В тот вечер я вернулась домой, достала из шкафа пустую бархатную коробку и положила внутрь одну вещь — латунную флешку на коротком кожаном шнурке.
Пластиковые бутылочки остались в пакете. Я отнесла его в контейнер для переработки и долго смотрела, как крышка закрывается.
Потом зажгла свет.
В комнате было тихо.
Но впервые эта тишина не напоминала одиночество.
Я закрыла шкатулку, провела пальцем по потёртой латуни и улыбнулась своему отражению в окне.
Я больше не ждала, когда кто-то разрешит мне жить.
Пропустили начало?
