ЧАСТЬ 4

— Завтра нам придётся узнать, почему ваша собственная мать решила забрать Николаса именно сейчас…

Утро началось с телефонных звонков.

Елена звонила из машины, Виктор — из кабинета, а моя мать не отвечала вовсе.

Я сидел на краю кровати и слушал, как Николас в соседней комнате трижды постукивает пальцем по деревянной поверхности. Раньше я бы не понял, что это значит. Теперь знал: он возвращается в спокойствие.

Кармен стояла у двери.

— Вы можете ещё отказаться, — сказала она. — Никто не заставляет вас идти до конца.

— Я слишком долго отказывался.

— От чего?

— От него. От Лауры. От самого себя.

Она ничего не ответила.

Через час Виктор позвонил снова.

— Отзови заявление, — сказал он. — И я прекращу дело о доверенности.

— Ты уже не можешь его прекратить.

— У меня есть люди в совете.

— Были.

Он засмеялся, но смех прозвучал натянуто.

— Ты правда думаешь, что справишься с компанией и ребёнком одновременно?

— Нет, — сказал я. — Я думаю, что впервые попрошу помощи, вместо того чтобы покупать молчание.

— Кармен настроила тебя против меня.

— Нет. Это сделал ты сам.

Я отключил телефон.

Через несколько минут Елена прислала мне запись разговора, который Виктор вёл с одним из членов совета. Он не знал, что микрофон в кабинете всё ещё включён после видеоконференции.

Я нажал воспроизведение.

— Хавьер подпишет всё, если сказать, что это ради Николаса, — говорил Виктор. — Он ужасный отец, но очень удобный человек. Дайте ему цифры, и он перестанет задавать вопросы.

Я услышал собственный голос из прошлого — запись старого совещания, где я произносил:

— Мне всё равно, как вы это оформите. Просто решите вопрос до понедельника.

Это сказал я.

Сам.

Я сидел, не двигаясь, пока слова не закончились.

Кармен не отвела взгляда.

— Теперь вы слышите, почему Лаура боялась?

— Да.

— И что чувствуете?

— Стыд.

— Это начало, а не конец.

В суде мать выглядела маленькой и уставшей. На ней было тёмное пальто, а руки дрожали над сумочкой с металлической застёжкой.

— Эстела, зачем ты это сделала? — спросил я в коридоре.

Она посмотрела на Николаса.

— Виктор сказал, что без него ты потеряешь компанию. А если ты потеряешь компанию, мальчик останется ни с чем.

— Ты подписала ложь.

— Я думала, что спасаю вас.

— Ты даже не спросила меня.

Она заплакала.

Раньше я бы обнял её, чтобы прекратить разговор. В тот день я просто стоял рядом.

— Я не могу отменить то, что ты сделала, — сказал я. — Но могу не позволить тебе снова решать за Николаса.

На заседании записи Лауры прослушали полностью. Нотариус подтвердил подделку. Банк заморозил операции Виктора. Совет директоров отстранил его от должности до окончания расследования.

Виктор пытался говорить уверенно.

— Я спасал эту семью.

Елена ответила:

— Семьи не спасают поддельными подписями.

Суд отказал в его заявлении о временной опеке. Мою мать обязали пройти беседу с семейным специалистом. Виктору предъявили обвинения в мошенничестве и подделке документов.

Я не радовался.

Когда его вывели из здания, он выглядел не злым, а потерянным. Я понял, что годами путал наказание с победой. Наказание настигло Виктора само. Моей победой было другое — Николас вышел из суда, держась за мою руку.

Через неделю я вошёл в комнату сына и увидел пустую полку. Там раньше лежали папки с расписаниями терапевтов, заключениями и таблицами, которые я почти никогда не читал. Кармен убрала их в шкаф.

На полке осталась одна фотография Лауры.

Рядом лежала деревянная прищепка-солнце.

Я взял её и долго держал в ладони.

— Папа, музыка, — сказал Николас из дверей.

— Конечно.

Мы впервые вместе открыли крышку рояля.

Я не стал включать сложную мелодию. Просто повторил три ноты, которым научила меня Кармен. Николас добавил две свои. Они были неровными, громкими и прекрасными.

Через три месяца я продал часть акций и отказался от должности генерального директора. Компания не рухнула. Оказалось, мир не прекращает вращаться, если я не отвечаю на каждый звонок.

Я открыл небольшой центр для детей и родителей. Кармен согласилась руководить музыкальными занятиями, но больше не надевала фартук. На стене у входа висела табличка с её именем.

По утрам я отвозил Николаса сам.

Мы ехали медленно, потому что он любил считать красные машины. Иногда он просил остановиться у пекарни. Я покупал ему булочку с корицей, а себе — кофе, который успевал остыть.

Я научился ждать.

Через пять месяцев выпал первый снег. Николас нарисовал на окне пальцем два круга и сказал, что это мы.

Один круг был большим.

Второй — маленьким.

Между ними он провёл линию.

— Держимся, — сказал он.

— Держимся, — ответил я.

В тот же вечер пришло сообщение от Виктора. Он просил встретиться и говорил, что всё осознал. Через минуту написал моя мать: «Я хочу увидеть Николаса. Я всё исправлю».

Я долго смотрел на экран.

Потом ответил Виктору: «Я не буду возвращать вас в свою жизнь».

Матери написал: «Увидеться можно только с семейным специалистом и только тогда, когда Николас будет готов».

Я не кричал.

Не доказывал.

Не спасал их от последствий.

Кармен стояла у рояля и протирала клавиши мягкой тканью. Я подошёл к ней.

— Знаете, я раньше думал, что любовь — это обеспечить ребёнку всё необходимое.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что иногда любовь — это просто остаться в комнате, когда ему трудно.

Николас нажал две свои ноты.

Я добавил третью.