ЧАСТЬ 4
…Марина закончила говорить и медленно опустила телефон.
В лаборатории никто не пошевелился.
Даже Олег перестал смотреть на ампулу у ног.
— Сколько у нас времени? — спросила я.
— Двадцать минут до темноты, — ответил Самир. — Потом они перекроют дорогу к источнику.
Павел крепче прижал Олега к стене.
— Его с собой не берём.
— Берём, — сказала я.
Олег поднял голову.
— Ты совсем сошла с ума?
— Ты единственный знаешь, как связаться с Селезнёвым.
— Он убьёт вас всех.
— Возможно. Но без тебя мы не узнаем, где находятся люди из списка.
Марина стиснула медную пластинку.
— А если он заманивает нас?
Я посмотрела на фотографию, которую Самир положил рядом с восковым листом. На ней был старик с сухим лицом и такими же часами, какие носил Олег. За его плечом виднелась каменная дверь гробницы.
Отец Олега не оставил карту сыну.
Он оставил её тому, кто сумеет остановить его.
— Мы идём, — сказала я.
Олег усмехнулся.
— Ты думаешь, Селезнёв будет разговаривать из-за какой-то древней пластинки?
— Нет. Он будет разговаривать из-за того, что ты ему обещал.
Улыбка исчезла с его лица.
Я подняла ампулу и завернула её в чистую ткань. На стекле не было этикетки, но внутри плавали тёмные хлопья.
— Что это? — спросил Павел.
Марина ответила вместо меня:
— Растворитель смолы. Олег собирался вскрыть сосуд здесь, а потом объявить, что древний материал разрушился сам.
— Сколько раз ты уже делал это? — спросила я.
Олег отвернулся.
— Не ваше дело.
— Ты привёз ампулу заранее. Значит, знал, что найдём.
— Я знал, что гробница существует.
— А мать?
Он замер.
— Что с ней? — спросила я.
— Ты ничего не понимаешь.
— Объясни.
Олег провёл языком по пересохшим губам. Голос его стал тише.
— Она не была случайной жертвой. Она сама спрятала детей. Отец хотел забрать карту и продать её чиновникам, а она заперла его в подземном хранилище. Потом солдаты нашли её. Хранитель предложил сделку: он примет наказание, а детям дадут уйти. Моя мать согласилась и передала ему список.
— И ты всю жизнь думал, что отец пытался её спасти?
— Он так говорил.
— Но в письме признался, что бросил её.
Олег опустил глаза на ампулу.
— Я хотел получить источник, чтобы доказать, что он не проиграл. Что он был прав.
Эти слова прозвучали страшнее признания в жадности.
Он не стремился только к деньгам.
Он хотел превратить ложь своего отца в победу, а память о матери — в оправдание.
Мы выехали из лагеря на двух машинах. Пустыня уже темнела, песок под колёсами становился фиолетовым. Олег сидел рядом со мной, руки его были связаны пластиковым ремнём, но он постоянно смотрел на дорогу.
— Селезнёв не оставит свидетелей, — сказал он.
— Ты работал на него?
— Я искал карту. Он обещал деньги и защиту.
— А потом?
— Потом я понял, что он хочет отобрать источник у всех деревень.
Я повернулась к нему.
— И всё равно продолжал.
— Я уже не мог остановиться.
— Мог.
— Ты не знаешь, что значит всю жизнь жить рядом с человеком, который сделал из твоей матери предателя.
— Зато знаю, что значит отвечать за собственные решения.
Олег отвернулся к пыльному стеклу.
У северного источника мы увидели огонь. Горел деревянный архивный сарай. Перед ним стояли четыре вооружённых человека, а у колодца на коленях сидели староста деревни и две женщины.
Селезнёв вышел навстречу. Он был невысоким, в светлом плаще, с тростью из отполированного дерева.
— Пластинку, — сказал он.
— Сначала отпусти людей, — ответила я.
Он рассмеялся.
— Вы всё ещё думаете, что торг уместен?
Олег вышел из машины.
— Селезнёв, карта не у неё.
Я резко повернула голову.
— Что ты сказал?
Он продолжил:
— Настоящая карта осталась в лаборатории. У неё только копия.
Селезнёв посмотрел на меня, потом на медную пластинку в руке Марины.
— Выходит, старик всё-таки предусмотрел это.
Олег шагнул ближе.
— Ты обещал не трогать деревню.
— А ты обещал привести карту.
— Я привёл.
— Нет. Ты привёл свидетелей.
Селезнёв поднял трость. Один из людей у сарая плеснул горючую жидкость на деревянные стены.
Я достала из кармана фотографию отца Олега.
— До того как ты подожжёшь архив, посмотри на оборот.
Селезнёв нахмурился.
— Мне не нужны семейные истории.
— Там написано, что ты был указан в старом списке как сын чиновника, который организовал расправу. Твоё настоящее имя стоит рядом с именами тех, кто получил земли после исчезновения детей.
Он сделал шаг ко мне.
— Откуда у тебя это?
— Из той же гробницы. И копии уже отправлены в три архива.
Это была ложь.
Но я сказала её спокойно, потому что Марина ещё в машине успела отправить фотографии медной пластинки в научный совет и местную газету.
Селезнёв понял это по лицу Олега.
— Ты позволил им передать снимки? — спросил он.
Олег посмотрел на меня.
— Да.
Раздался удар.
Селезнёв тростью сбил его с ног. Я бросилась к женщине у колодца, Марина — к старосте. Павел включил прожектор машины, и вооружённые люди растерялись от резкого света.
Один из них бросил канистру.
Огонь побежал по сухой траве.
Самир поднял крышку старого водосборного желоба. Из-под земли хлынула вода, и мы направили её на сарай. Пламя зашипело, дым накрыл двор, люди начали кашлять.
Олег поднялся и ударил Селезнёва плечом. Оба рухнули в песок.
— Беги к колодцу! — крикнул он мне.
— А ты?
— Я задолжал матери.
Селезнёв достал нож. Олег перехватил его руку, но лезвие вошло ему под рёбра. Он застонал и всё же удержал нападавшего, пока Павел не выбил нож.
Мы связали Селезнёва его же ремнём.
Олег лежал на земле, прижимая ладонь к боку. Между пальцами проступала кровь.
— Не умирай, — сказала я.
— Не командуй.
— Это не приказ.
— Тогда что?
Я опустилась рядом.
— Шанс увидеть, что карта не принадлежит ни тебе, ни мне.
Он посмотрел на медную пластинку в руках Марины.
— А кому?
Самир ответил:
— Тем, чьи семьи спаслись благодаря человеку в гробнице.
Олег закрыл глаза.
Когда прибыли местные службы, никто не стал превращать всё в красивую историю о герое. Олег признался в краже архивов, в сговоре с Селезнёвым и в попытке вскрыть сосуд. Он также рассказал, где хранилась настоящая копия карты — в металлическом ящике под полом его гостиничного номера.
Селезнёва забрали вместе с двумя сообщниками. В сарае нашли списки участков, договоры на воду и фотографии семей, которых собирались выселить.
Олег выжил.
Но главное для него случилось не в больнице.
Через два дня мы снова вошли в гробницу. Я стояла у саркофага, а Олег, ещё бледный после операции, остановился у каменной двери.
— Здесь была моя мать? — спросил он.
— Да.
— Ты видела её имя?
Марина протянула ему копию списка.
Он прочитал строку и приложил ладонь к холодному камню.
— Она не предала детей.
— Нет.
— А отец предал её.
— Да.
Олег долго молчал, потом снял с запястья свои дорогие часы и положил их на край саркофага.
— Это всё, что осталось от него.
— Возьми их.
— Не хочу больше носить его время.
Он отдал часы Самиру. Тот передал их деревенскому музею вместе с архивом, картой и фотографиями. Источник объявили общей территорией, а право на воду закрепили за живыми семьями, чьи имена сохранились на медной пластинке.
Сосуд из груди мумии извлекали не мы. Его оставили в теле до тех пор, пока специалисты не создали безопасную камеру. Амулет вернули на место.
Я снова посмотрела на рентгеновский снимок. Та самая ладонь, которая напугала меня в лаборатории, оказалась сложенной картой — последним жестом человека, который спрятал будущее под собственными рёбрами.
Перед отъездом я подошла к внутренней стороне каменной двери. Среди древних знаков кто-то недавно процарапал одну короткую строку.
Олег стоял рядом.
— Это не из древнего текста, — сказал он.
— Знаю.
— Кто её написал?
Я провела пальцами по царапинам.
Там было всего четыре слова:
«Имена должны вернуться к людям».
Олег посмотрел на меня.
— Это твоя подпись?
— Нет.
Из-за стены донёсся шум воды. Впервые за три тысячи лет она пошла по старому каменному каналу, и звук оказался похож на далёкое дыхание.
Марина позвала нас к выходу, держа в руках список спасённых семей. На первой странице уже стояла новая запись — имя женщины, которую все считали предательницей.
Олег взял карандаш и дописал рядом имя её сына.
Своё имя.
А потом передал список тем, кто ждал у источника, и сказал:
— Пусть теперь они решат, кем меня считать.
Пропустили начало?
