ЧАСТЬ 4

— Кого? — спросил я.

Итан повернул ко мне экран.

Сообщение было коротким: «Приведи ключ. И спроси у своего отца, почему он оставил его умирать».

Ниже стояла фотография.

На ней был мой отец, Антонио Кастеллано, сидящий в кресле подземного хранилища. Он выглядел старше, чем в день своей смерти, но это был он. Живой.

Рядом стоял Виктор Колов.

А между ними — Ной Картер, привязанный к металлическому стулу.

Эмма издала хриплый звук и ухватилась за мою руку.

— Он сказал мне, что отец погиб в больнице после сердечного приступа.

Я не мог отвести глаз от фотографии.

Четырнадцать лет я жил с этой ложью.

Мы оставили Сальваторе связанным в комнате под присмотром Марко. Люсия осталась с Эммой в клинике, хотя Эмма пыталась подняться.

— Я еду с тобой, — сказала она.

— Ты едва стоишь.

— Ной там из-за меня.

— Ной там из-за Колова.

— Нет, Доминик. Он там из-за вашей семьи. Я хочу сама услышать, что они сделали.

В её голосе не было слабости. Только боль, собранная в острый, почти прозрачный клинок.

Через двадцать минут мы подъехали к пирсу девятнадцать. Ночной ветер швырял воду на бетон, а пустые краны скрипели над контейнерами. Марко выключил фары за два квартала до ангара.

Эмма сидела рядом со мной, прижимая к рёбрам медицинский бинт.

— Если начнётся стрельба, ты остаёшься в машине.

— Если Ной там, я выйду.

— Эмма.

— Я уже достаточно оставалась в стороне.

Я посмотрел на её разбитое лицо и понял: приказать ей невозможно. Не после того, как за неё принимали решения все остальные.

Мы вошли через боковую дверь. Внутри пахло мазутом и мокрым деревом. На полу блестели лужи, под потолком мерцала единственная лампа.

— Доминик! — раздался голос Колова. — Ты всё-таки пришёл.

Он стоял у дальней стены. На нём было длинное чёрное пальто, а возле правой кисти извивалась татуировка змеи.

Ной сидел на стуле. Его руки были связаны, но лицо оставалось упрямым.

Позади него стоял человек в тёмном костюме.

Антонио Кастеллано.

Мой отец.

Он был худым, седым и держался за трость. Но глаза оставались теми же — тяжёлыми, внимательными, привыкшими заставлять людей ждать разрешения дышать.

— Папа, — сказал я.

— Не подходи.

Эмма сделала шаг вперёд.

— Где моя мать?

Антонио опустил взгляд.

— Сьюзен умерла не от рака.

Эмма застыла.

Колов усмехнулся.

— Вот ради этой правды мы и собрались.

— Заткнись, Виктор, — сказал Антонио.

— Ты слишком поздно вспомнил о совести.

Я сжал ключ в кулаке.

— Ты подделал собственную смерть?

— Я пытался исчезнуть.

— От кого?

— От людей, которым продал терминал. От Колова. От тех, кто хотел получить счета и документы. Сьюзен нашла переводы и собиралась передать их тебе. Я попросил её ждать.

Эмма едва слышно спросила:

— И что случилось?

Антонио закрыл глаза.

— Я передумал.

Эта фраза ударила сильнее любого кулака.

— Ты отдал её Колову? — спросил я.

— Я сказал, где она хранит копии. Думал, что её только запугают. Но Виктор приказал устроить пожар в её доме.

Колов пожал плечами.

— Она не должна была вмешиваться.

Эмма шагнула к нему, но я удержал её за плечо.

— Ты убил её мать.

— А твой отец позволил этому случиться.

Ной вдруг дёрнул ногой и опрокинул стул набок. Один из охранников бросился к нему, но Марко выскочил из тени и сбил мужчину с ног. Второй охранник потянулся к оружию.

Раздался выстрел.

Пуля ударила в металлическую балку. Эмма прикрыла Ноя собой, а я бросился вперёд. В драке я почувствовал, как ключ врезался в ладонь, разорвав кожу.

Колов попытался убежать к лестнице. Марко перехватил его у грузового подъёмника.

— Отойди! — крикнул Колov.

— Сначала отпусти мальчика.

Колов схватил Ноя за ворот и приставил пистолет к его виску.

— Ещё шаг — и он останется здесь навсегда.

Антонио поднял трость.

— Виктор, ты обещал, что не тронешь детей.

— Ты обещал мне оригинал договора.

— Его нет.

— Тогда зачем позвал Доминика?

Антонио посмотрел на меня.

— Потому что только он имеет право открыть ячейку.

Я понял, зачем меня заманили. Не ради подписи. Не ради страха.

Они хотели, чтобы я собственными руками открыл хранилище и достал документ, который мог погубить их обоих.

Я медленно подошёл к двери с номером семнадцать.

— Доминик, не делай этого! — крикнул Итан из прохода. Он пришёл следом за нами и держал в руках планшет. — Я уже отправил копии договора кредиторам и журналистам.

Колов повернул голову.

Этого хватило.

Ной ударил его затылком в подбородок. Марко вырвал пистолет, а Эмма упала на колени рядом с братом.

Колов рванулся к Итану, но тот отступил, и нападавший поскользнулся на масляной луже. Его рука ударилась о край платформы. Оружие отлетело в сторону.

Я открыл ячейку.

Внутри лежали толстая бухгалтерская книга, пачка писем и фотография Сьюзен с двумя детьми. На обороте было написано: «Эмме — когда Доминик станет достаточно взрослым, чтобы услышать правду».

Я взял письмо.

«Доминик, твой отец не чудовище от рождения. Он стал им каждый раз, когда выбирал власть вместо человека. Если однажды ты найдёшь это, не мсти за меня. Забери у него право решать, кому жить в страхе».

За моей спиной Антонио тяжело опустился на ящик.

— Я хотел передать тебе всё, — сказал он.

— Ты хотел передать мне свои долги.

— Я боялся, что ты станешь таким же.

Я повернулся к нему.

— Поэтому оставил меня жить внутри твоей лжи?

Он не ответил.

Эмма помогла Ною сесть. Его губа была разбита, но он улыбался сестре.

— Я не отдал ключ, — сказал он.

— Ты спрятал его в её форме, — догадался я.

— Я знал, что ты заметишь герб.

Я посмотрел на вышитого золотого льва. Именно этот знак привёл нападавших к Эмме. И именно он вывел нас к правде.

В клинике врачи обработали раны Эммы и Ноя. Сальваторе передал все коды и счета. Он не просил прощения. Только снял с пальца треснувший янтарный перстень и положил его на стол передо мной.

— Твой отец дал его мне в ту ночь, когда исчез, — сказал он. — Я должен был отдать тебе раньше.

— Почему не отдал?

— Потому что тогда пришлось бы признать, что я охранял не семью, а его страх.

Я забрал перстень не как память, а как улику против прошлого, которое больше не могло распоряжаться настоящим.

Итан передал документы кредиторам. Сделка Колова сорвалась до рассвета. Люди, которым он обещал терминал, потребовали вернуть деньги. Его собственные союзники забрали у него охрану и машины.

Колов потерял не свободу.

Он потерял влияние.

Для такого человека это было страшнее камеры.

Антонио остался в хранилище до приезда врачей. Он отказался ехать в клинику, пока не подписал передачу всех активов Эмме и Ною. Подпись дрожала, но была настоящей.

— Почему им? — спросил я.

— Потому что Сьюзен доверила им то, что я украл.

Эмма не простила его. И не обязана была.

Она взяла документы, прочитала первую страницу и сказала:

— Эти деньги оплатят лечение моей матери уже не смогут. Но они помогут Ною снова ходить на протезах.

— Я знаю, — ответил Антонио.

— Нет. Вы не знаете. Вы просто впервые платите за то, что сделали.

Он кивнул.

Я не стал защищать его.

Не стал и добивать.

Утром Эмма вернулась в мой дом не в форме и не как служанка. Она принесла красную коробку с фотографиями матери и поставила её на стол в кабинете.

— Я больше не буду убирать здесь, — сказала она.

— Я знаю.

— Но хочу работать с Итаном. Он предложил мне место в управлении терминалом. Ной будет учиться на диспетчера.

— Вы справитесь.

Она посмотрела на меня.

— А вы?

Я положил перед ней письмо Сьюзен.

— Я продам старую часть терминала и превращу её в фонд для семей работников. Не ради имени Кастеллано. Ради тех, кого оно слишком долго давило.

Эмма провела пальцем по краю конверта.

— Ваша мать была бы рада.

— Моя мать умерла, когда я был ребёнком.

— Я говорю о моей.

Я не нашёл, что ответить.

Через несколько часов мы стояли у причала. Ной впервые примерял новые протезы, держась за металлические поручни. Эмма стояла рядом и считала его шаги.

— Один.

Ной стиснул зубы.

— Два.

Он шатнулся, но не упал.

Я заметил, что в его ладони лежит маленький латунный ключ.

— Оставь его себе, — сказал я.

— Нет. Он должен быть у Эммы.

Ной протянул ключ сестре.

Она сжала его, а потом посмотрела на вышитого льва на своей порванной форме, которую всё ещё держала в руках.

— Я выкину её, — сказала Эмма.

— Не выкидывай, — ответил я. — Отдай в архив терминала. Пусть все знают, сколько стоил этот герб.

Она долго смотрела на ткань, а потом аккуратно сложила её рядом с фотографией Сьюзен.