ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, кого именно она имеет в виду. Раймонд Вольдемарович поднял руку, и все замолчали.

— Николай не был единственным, кто подписывал бумаги, — сказал он. — Был ещё один человек. Его звали Виктор Аркадьевич Седов.

Максим медленно опустился на стул.

— Директор дирекции?

— Да. Он оформлял договоры, собирал деньги и решал, кому оставаться в программе. Но он умер двадцать лет назад.

— Значит, свидетель не он, — сказала Лиза.

Маэстро посмотрел на неё.

— Свидетель — его жена.

Марина побледнела.

— Елена Седова умерла вчера утром.

— Нет, — ответил Раймонд Вольдемарович. — Умерла женщина, которую все считали Еленой Седовой.

В гостиной стало тесно от этой фразы.

Он попросил Максима принести из кабинета телефонную книгу. Максим ушёл и вернулся с толстой папкой, перехваченной лопнувшей резинкой. Из неё выпал старый пригласительный билет. На обороте был нарисован маленький красный треугольник.

Я узнала его.

— Такой знак стоял на моём первом договоре, — сказала я.

— Именно, — ответил маэстро. — Но договор, который вы подписали, был не тем, что потом показали дирекции.

— Я ставила подпись на чистой странице? — спросила я.

— Вы подписали согласие на исполнение. Остальные строки дописали позже.

Максим сжал челюсть.

— Кто это сделал?

Раймонд Вольдемарович достал из папки лист, сложенный вчетверо. Бумага была хрупкой и пахла пылью.

— Я нашёл его месяц назад в архиве Седова. Рядом лежало письмо его жены. Она не умерла. Она скрывалась под девичьей фамилией в маленьком посёлке на берегу Волги.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я.

— Потому что она боялась. И потому что я хотел сначала проверить каждую строчку.

Дверь в гостиную открылась. Вошла невысокая женщина в тёмном платке. Ей было около восьмидесяти, но спина оставалась прямой. В руках она держала не сумку, а старый металлический пенал для карандашей.

— Проверять больше нечего, — сказала она.

Марина бросилась к ней.

— Мама?

Женщина обняла дочь и прижалась щекой к её волосам.

— Я не Елена Седова, — сказала она. — Елена умерла сорок лет назад. Я её младшая сестра, Вера. После её смерти Виктор заставил меня молчать, потому что только я видела, как он подменил договор.

Она открыла пенал. Внутри лежал маленький карандаш, заточенный ножом с двух сторон.

— Я им переписывала строки, — продолжила Вера. — Виктор держал оригинал, а мне велел сделать копию. Я думала, что спасаю сестру от тюрьмы. На самом деле помогала красть имя у человека, который сочинил музыку.

Сергей шагнул к ней.

— Почему вы заговорили сейчас?

— Потому что услышала, как вы смеётесь над этой историей в газетах. Вы все думали, что прошлое никому не нужно. А мой брат каждую ночь просыпался и повторял фамилию Николая.

Я подошла к Вере.

— Что я могу сделать?

Она протянула мне лист.

— Подтвердить, что вы не знали. И вернуть песне настоящее имя.

— А если я откажусь?

— Тогда Николай останется вороватым призраком, а вы будете носить чужую вину только потому, что так удобнее тем, кто зарабатывает на вашей памяти.

Максим взял документ и долго смотрел на подпись своего отца.

— Я не буду защищать его, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Это не твоя вина.

— Но это моя фамилия. И я слишком долго пользовался тем, что она открывала двери.

Он достал телефон и позвонил человеку, который занимался публикацией семейных снимков.

— Уберите фотографию? — спросил я.

— Нет, — ответил Максим. — Оставьте её. И добавьте заявление. Сегодня эта семья собралась не ради красивого кадра.

На следующий день мы встретились в маленьком зале музыкального архива. За длинным столом лежали рукопись Николая, поддельный договор, банковские квитанции и письмо Виктора Седова. В письме он признавался не в раскаянии, а в расчёте: хотел получить права на песню, чтобы оплатить собственные долги и сохранить должность.

Вот чего он добивался все эти годы — не славы и не искусства. Только времени, денег и уверенности, что никто не станет разбирать старые бумаги.

Но деньги нашли нас сами.

Сергей показал выписку. После смерти Николая неизвестный ежемесячно переводил небольшие суммы на его счёт. Не Виктор. Раймонд Вольдемарович.

Я посмотрела на маэстро.

— Ты помогал его семье?

— Пытался. Но Николай отказался брать деньги, если они будут без его имени. Поэтому я переводил их через фонд и говорил, что это помощь музыкантам.

Марина заплакала.

— Мы думали, он умер, считая, что все о нём забыли.

— Он умер, зная, что однажды вы всё равно придёте, — сказал маэстро.

Раймонд Вольдемарович передал права на мелодию Сергею, а я подписала заявление, что отказываюсь от единоличного авторства и прошу указать имя Николая первым. Максим сделал то же самое в отношении любых доходов, связанных с прежним договором.

Это стоило мне части каталога и многолетних выплат.

Я не жалела.

Но была цена, о которой никто не подумал. После публикации заявления люди разделились. Одни называли меня великодушной, другие — лгуньей, третьи снова писали, что я устраиваю спектакль. Слова не исчезли. Просто теперь рядом с ними стояло имя Николая.

Вечером мы вернулись домой. Раймонд Вольдемарович попросил поставить старую скрипку на рояль. Гарри принёс табурет, Лиза открыла ноты, а Максим сел рядом с маэстро.

— Вы сыграете? — спросил он.

— Нет, — ответил Раймонд Вольдемарович. — Сегодня сыграет тот, кому она принадлежит.

Сергей взял скрипку. Первые звуки вышли хриплыми, неровными. Он ошибся на втором такте и остановился.

— Простите, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Эта музыка слишком долго ждала идеального исполнения.

Он начал снова.

На этот раз мелодия дошла до конца.

Когда последний звук растворился под потолком, Максим посмотрел на меня.

— Мам, почему ты не испугалась, что потеряешь всё?

Я провела пальцем по краю рукописи. На первой странице чернила Николая расплылись, но фамилия всё ещё читалась.

— Потому что я уже однажды получила эту песню слишком дёшево.

Раймонд Вольдемарович улыбнулся и постучал ложкой по блюдцу — тем же ритмом, что и за праздничным столом.