ЧАСТЬ 4
…Я не почувствовала облегчения.
Только холод.
Мама умерла у меня на руках три года назад. Я помнила её впалые щёки, сухие губы и запах больничного мыла. Помнила, как она пыталась улыбнуться, когда я принесла ей бульон.
Но я также помнила одну странность.
В день смерти она попросила меня никому не говорить, что её звали Еленой Марини.
Тогда я решила, что это бред от лекарств.
Теперь всё сходилось слишком хорошо.
— Кто звонил? — спросила я.
Габриэль нажал на повторный вызов.
— Клиника Святой Агаты, — ответил он. — Там пациентка под именем Эмилия Векки. Она только что назвала имя Козенцы и потребовала увидеть дочь.
Сальваторе поднял голову.
— Она не должна говорить.
Я посмотрела на него.
— Почему?
Старик не ответил.
Роза закрыла глаза, словно именно этого вопроса ждала много лет.
— Потому что Елена жива, — сказала она, — и потому что она знает, куда Козенца спрятал оригинал книги.
Габриэль резко повернулся к отцу.
— Ты держал её в клинике?
— Я платил за её лечение.
— Под чужим именем?
— Чтобы люди, которые охотились за книгой, не нашли её.
— Ты сам охотился за книгой.
— Я не трогал её.
— Ты запер её там!
Крик Габриэля прокатился по залу. Он впервые выглядел не как хозяин города и не как наследник империи. Он выглядел сыном, который внезапно понял, что вся его жизнь была построена на лжи.
Сальваторе тяжело дышал.
— Твоя мать хотела отдать книгу тем, кто бы уничтожил семью.
— Моего брата уничтожил ты.
Старик стиснул зубы.
— Маттео сам выбрал смерть.
Габриэль шагнул к нему.
— Ты выбрал её за него.
Один из телохранителей положил оружие на стол. Не демонстративно. Просто снял его с пояса и отодвинул в сторону.
Второй сделал то же самое.
Сальваторе посмотрел на них, и его лицо изменилось. Он понял, что потерял не контроль над комнатой. Он потерял веру людей, которые годами выполняли его приказы.
Ричард тихо подошёл ко мне.
— Тесса, нам нужно закрыть ресторан.
— Нет.
Он уставился на меня.
— Что значит «нет»?
— Здесь слишком много свидетелей. И слишком много тех, кто должен услышать правду.
Я достала из подвески ключ. Латунь была тёплой от моей кожи.
— Где оригинал? — спросила я у Розы.
— В старой часовне на улице Кларион. Под плитой с трещиной в форме молнии.
Сальваторе усмехнулся.
— Ты думаешь, книга спасёт тебя?
— Нет. Книга вернёт мне то, что вы забрали.
— Деньги?
— Имя моей матери.
Эти слова ударили его сильнее, чем обвинения Габриэля.
Мы поехали в клинику через двадцать минут. Габриэль сел за руль сам. Роза устроилась рядом со мной, сжимая сумку на коленях. Сальваторе остался в ресторане под присмотром собственных людей.
Дорога заняла почти час. В машине никто не говорил. Я смотрела на латунный ключ и вспоминала, как мать оставила его мне на ладони.
— Не верь тем, кто говорит, что защищает тебя, — сказала она тогда.
Я думала, она говорит о врачах.
У входа в клинику нас встретила женщина в зелёной форме.
— Эмилия Векки ждёт вас в архивной комнате.
— Почему не в палате? — спросил Габриэль.
— Она попросила, чтобы вас никто не слышал.
Мы вошли.
Мама сидела у стола, накрыв плечи шерстяным платком. Она постарела, но я узнала её сразу по тому, как она держала чашку — двумя руками, будто берегла не кофе, а остаток тепла.
Она подняла глаза.
— Тесса.
Я остановилась в двух шагах.
— Ты умерла.
— Я должна была, чтобы ты жила.
— Ты позволила мне три года оплачивать счета за лечение человека, которого не существовало.
— Я не знала, что Сальваторе оставил тебе долги. Я думала, он перестал следить за тобой.
— Он не переставал.
Мама посмотрела на Габриэля.
— Ты сын Маттео.
— Да.
— Тогда ты должен знать: твой отец не был единственным виновником.
Роза опустила голову.
Габриэль замер.
Мама медленно достала из-под платка конверт. Он был не серым и не белым, а обёрнутым в тонкую коричневую бумагу, прошитую красной нитью.
— Маттео сам попросил меня спрятать деньги и счета, — сказала она. — Но он не хотел уничтожать отца. Он хотел заставить его уйти и передать управление тебе.
— Мне? — Габриэль смотрел на неё с ужасом.
— Он верил, что ты ещё можешь стать другим человеком.
В конверте лежали письма. Не признания Сальваторе, а письма Маттео Габриэлю, написанные за несколько недель до исчезновения.
Габриэль прочитал первое. Потом второе. На третьем листе его пальцы начали дрожать.
— Он писал мне, — прошептал он. — Я никогда их не видел.
— Твой отец забрал их у меня.
— Почему ты не отдала их раньше?
Мама посмотрела на меня.
— Потому что у меня не было сил. А потом я поняла, что если умру, Сальваторе найдёт тебя по долгам, по работе, по каждому следу, который я оставила.
Я села напротив неё.
— Ты могла сказать мне правду.
— Тогда ты бы пошла искать её.
— Я и так пошла.
Мама слабо улыбнулась.
— Поэтому ты моя дочь.
Габриэль поднял глаза от письма.
— В книге есть счета фонда порта. Если их обнародовать, рухнет вся империя Росси.
— Пусть рухнет, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Вместе с больницами, школами и зарплатами тысяч людей.
Я не ожидала этого ответа.
Габриэль положил письма на стол.
— Я не буду защищать преступления отца. Но и не позволю ему сжечь всё, чтобы сохранить гордость. Мы разделим активы, выплатим долги тем, у кого их отняли, а остальное передадим в независимый фонд. Под именем Маттео.
— А ты?
— Я останусь без фамилии, если понадобится.
Мама прикоснулась к его руке.
— Фамилия — это то, что человек делает с чужой памятью.
Когда мы вернулись в ресторан, Сальваторе сидел в центральной кабинке. Перед ним стояла нетронутая тарелка мяса, приготовленного на огне, с чесноком и маслом.
Он посмотрел на маму и впервые за весь вечер не поднял трость.
— Ты всё-таки привела её, — сказал он.
— Нет, — ответила мама. — Это она привела меня.
Габриэль положил на стол письма Маттео.
— Я видел их.
Сальваторе не прикоснулся к бумагам.
— Сын всегда возвращается к отцу.
— Я вернулся не к тебе. Я вернулся за тем, что ты украл.
Старик посмотрел на меня.
— Ты думаешь, после всего этого станешь богатой?
— Нет.
— Тогда чего хочешь?
Я достала из кармана первую квитанцию из больницы. Бумага была смята, края истёрты до мягкости.
— Чтобы имя моей матери перестало быть шёпотом.
Сальваторе долго смотрел на квитанцию. Потом взял ручку.
Роза разложила перед ним документы. Это были передаточные бумаги на фонд Маттео, счета для компенсаций рабочим и признание права Елены Марини на часть денег, которые она сохранила для семей погибших.
Сальваторе подписал первый лист.
На втором остановился.
— Если я подпишу, ты уничтожишь книгу? — спросил он.
— Нет.
— Тогда зачем мне подписывать?
— Потому что книгу увидит весь город. А подпись даст людям то, чего книга не даст, — возможность вернуть свои деньги без войны.
Габриэль положил ладонь на стол.
— Подписывай.
Старик посмотрел на него.
— Ты угрожаешь своему отцу?
— Я предлагаю тебе последний поступок, который будет принадлежать тебе самому.
Сальваторе взял ручку.
Его пальцы дрожали, но подпись получилась разборчивой.
Он потерял компании, тайные счета и право распоряжаться фондом. Но самое страшное для него произошло не на бумаге.
Никто из людей, служивших ему десятилетиями, не встал, когда он закончил.
Габриэль не забрал отца к себе. Он устроил его в небольшой комнате при клинике, где лечилась Елена. Каждый день приносил ему лекарства, но ни разу не назвал его папой.
Роза передала оригинал книги независимому бухгалтеру, а затем сама дала показания о счетах. Без показного суда и громких камер всё равно началось то, чего Сальваторе боялся больше всего: его имя перестало быть приказом.
Ричард сохранил мне работу, но больше никогда не называл меня призраком.
А «Ильвенто» убрал из меню блюдо с грибной пеной и добавил стейк по-сицилийски. На первой странице меню появилась короткая строка: «Рецепт Елены Марини».
Мама приходила туда раз в неделю. Она сидела у окна, хотя раньше терпеть не могла, когда на неё смотрят. Габриэль иногда приносил ей письма Маттео, и они читали их вместе.
Я не простила её сразу.
Она и не просила.
Мы просто учились разговаривать без лжи.
Однажды вечером Сальваторе попросил позвать меня. Я вошла в маленькую комнату при клинике, держа в руках ту самую медную подвеску.
— Ты всё ещё носишь её, — сказал он.
— Теперь знаю зачем.
— Козенца был хорошим человеком.
— Он был грубым.
— Поэтому и хорошим.
Я положила подвеску на стол.
— Он говорил, что вы боялись только одного.
Сальваторе посмотрел на меня.
— Чего?
— Что кто-нибудь вспомнит вас не тем, кем вы хотели казаться.
Он отвернулся к стопке писем Маттео.
— А ты кем меня запомнишь?
Я забрала подвеску со стола.
— Человеком, который слишком поздно понял цену собственного имени.
Через неделю в «Ильвенто» проходил вечер памяти Маттео. На столе стояла фотография молодого мужчины, которого я никогда не видела, но чьи письма знала почти наизусть.
Габриэль поднял бокал.
— За тех, кого заставили молчать.
Мама добавила:
— И за тех, кто всё-таки выучил их язык.
Я достала из кармана медную подвеску и положила её рядом с фотографией Маттео.
Из кухни донёсся стук ножа о разделочную доску. Потом запах чеснока и масла поплыл над залом, смешиваясь с дымом от открытого огня.
Габриэль посмотрел на меня и тихо сказал:
— Тесса, подай соль.
Я улыбнулась.
— Сначала попроси вежливо, Росси.
Пропустили начало?
