ЧАСТЬ 4
…Я не сразу поняла смысл этих слов.
В кабинете стало душно. Даже отопление, которое гудело за стеной, будто внезапно усилилось.
— Вы хотите сказать, что Рассела убили? — спросила я.
— Нет, — ответил Павел. — Я хочу сказать, что он сам попросил проверить, почему лечение перестало помогать.
Клара медленно опустилась на стул.
— Он умирал от рака, — сказала она. — Врачи всё объяснили.
— Объяснили не всё, — произнёс адвокат.
Он нажал на экран телефона и показал мне письмо из клиники. Автором была доктор Елена Воронова, лечившая Рассела последние шесть недель.
Она писала, что во время инвентаризации лекарств обнаружила несоответствие: два флакона препарата были заменены на пустые упаковки, а в журнале выдачи стояли подписи, которых не было в списке сотрудников.
Я почувствовала, как холод проходит по спине.
— Кто имел доступ к лекарствам? — спросила я.
— Персонал клиники и родственники, — сказал Павел. — Но в последние десять дней к Расселу приезжал только Майкл.
— Это ложь! — Майкл вскочил. — Я навещал отца, потому что вы все бросили его наедине с этой женщиной.
— Я была рядом каждый день, — сказала я.
— Вы были рядом, потому что ждали наследства!
Я вздрогнула, но ответить не успела.
Марта шагнула к нему.
— В день перед ухудшением состояния вы привезли отцу лекарства в бумажном пакете.
— Мне их выдала клиника.
— На пакете была наклейка из аптеки, — сказала Марта. — Я видела её, когда убирала стол.
Майкл побледнел.
Клара повернулась к брату.
— Ты говорил, что ничего не привозил.
— Я не обязан отчитываться перед тобой.
— Ты сказал, что отец сам попросил тебя привезти таблетки.
Павел поднял руку.
— Доктор Воронова уже передала упаковку на экспертизу. Но это ещё не всё.
Он взял из коробки маленький плоский предмет, которого я не заметила раньше. Это была металлическая бирка от больничного браслета, с выцарапанным номером палаты.
На обратной стороне стояла короткая запись Рассела: «Спросить Анну о туфлях».
Я нахмурилась.
— Почему о туфлях?
Марта посмотрела на меня.
— В день вашей первой встречи Рассел записал не только ваше имя. Он попросил меня найти женщину, которая шила ортопедические стельки для сотрудников благотворительного фонда. Он хотел узнать, почему вы хромаете.
— Но это было до нашего брака.
— Да. И именно тогда он начал проверять ваши долги, — сказал Павел. — Не чтобы поймать вас, Анна. Он хотел понять, кто давит на вас и почему вы скрываете, что бывший работодатель удерживает вашу зарплату.
Я смотрела на металлическую бирку и вдруг вспомнила: за день до госпитализации Рассел спросил меня, не звонил ли мне кто-нибудь из старой бухгалтерской фирмы.
Я сказала, что нет.
Он ответил: «Если позвонят, не подписывай ничего».
Тогда мне показалось, что он бредит от температуры.
— Майкл знал о моих долгах? — спросила я.
— Знал, — ответил Павел. — Он использовал старую информацию, чтобы создать впечатление, будто ваш брак был частью заранее подготовленного плана. Но настоящей причиной давления была бухгалтерская фирма, через которую выводили деньги компании.
Майкл отступил к стене.
— Я не трогал лекарства.
Клара смотрела на него с таким ужасом, будто впервые видела собственного брата.
— Тогда почему ты говорил, что отец уже подписал новую доверенность? — спросила она.
— Потому что он собирался оставить всё ей!
— Откуда ты знаешь?
Майкл сорвался.
— Он сказал мне! Сказал, что отдаст дом этой нищей женщине, а нам оставит долги и условия, которые никто не выполнит!
Павел медленно записал его слова в блокнот.
Майкл понял, что натворил, слишком поздно.
Я не почувствовала триумфа. Передо мной стоял сын Рассела — человек, которого тот когда-то носил на плечах по садовой дорожке. И этот человек сейчас цеплялся за стену, словно под ногами исчез пол.
— Почему ты не сказал отцу правду? — спросила Клара.
— Потому что он бы всё отнял.
— Ты украл у него деньги.
— Я брал то, что считал своим!
Павел повернулся ко мне.
— Рассел оставил два варианта распоряжений. Если смерть была естественной, вы получали дом, деньги и управление фондом. Если подтвердится вмешательство в лечение, всё имущество переходит фонду, а виновный лишается права претендовать на акции.
— А я? — спросила я.
— Вам он оставил личное письмо и отдельный счёт. Эти средства не зависят от завещания.
Я открыла конверт дрожащими руками.
«Анна, я не знаю, что в тебе победит после моей смерти — любовь, вина или облегчение. Не выбирай из того, что удобно для других. Дом не должен быть наградой за то, что ты выдержала меня. Если останешься в нём, пусть он станет местом, где другие женщины не будут бояться завтрашнего дня».
Я прижала письмо к груди.
— Он всё-таки оставил мне дом, — прошептала я.
— Нет, — сказала Клара.
Все повернулись к ней.
Она смотрела на лист в моих руках, и её лицо менялось. Злость уходила, оставляя что-то похожее на стыд, но стыд ещё не был раскаянием.
— Он оставил ей не дом, — сказала Клара. — Он оставил ей работу.
— И шанс, — добавила я.
— А нам?
— Вам он оставил выбор.
В этот момент в дверь постучала доктор Воронова. Она вошла с прозрачным пакетом, внутри которого лежали лекарства, и положила его на стол.
— Экспертиза будет готова позже, — сказала она. — Но уже сейчас видно, что одна упаковка не соответствует назначению.
Майкл закрыл лицо руками.
Клара не двинулась.
Я посмотрела на Павла.
— Что будет с фондом, если я откажусь от дома?
— Он сохранится. Но без вашего управления начнутся новые споры.
Я вспомнила женщин, которых видела в приюте Рассела: молодую мать с синяком у виска, пожилую кассиршу, потерявшую квартиру из-за поручительства, девочку, которая прятала школьный рюкзак под кроватью, потому что ей было стыдно просить помощи.
Я также вспомнила себя в дешёвых туфлях, стоящую у служебного входа на благотворительный вечер.
Рассел заметил мою боль раньше, чем я сама призналась себе, что больше не справляюсь.
— Я не буду жить в доме одна, — сказала я. — Первый этаж отдадим фонду. Там будет круглосуточная бухгалтерская консультация и три комнаты для тех, кому нужно пережить самый тяжёлый месяц.
Павел кивнул.
— Это предусмотрено документами.
— А верхний этаж?
Я посмотрела на Клару.
— Оставлю себе кабинет. И комнату Рассела. Её не трогать.
Клара сжала губы.
— Ты хочешь превратить его дом в приют?
— Он сам этого хотел.
— А если я откажусь подписывать передачу акций?
— Тогда они останутся у фонда, — ответил Павел. — Но если вы вернёте деньги и отработаете три года в совете, сможете получить свою долю.
Клара долго смотрела на меня.
— Ты правда думаешь, что я стану работать рядом с тобой?
— Нет. Я думаю, что ты решишь сама.
Она перевела взгляд на брата.
— А Майкл?
— Майкл лишён права участвовать в управлении до окончания расследования клиники и проверки счетов, — сказал Павел. — Рассел предусмотрел это отдельно.
Майкл поднял голову.
— Ты знала, что он мне не доверял?
— Я знала только, что он боялся потерять вас.
— Он всё равно оставил тебе больше.
Я покачала головой.
— Он оставил мне то, с чем я могу сделать что-то полезное. Это не то же самое, что получить больше.
Майкл усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности.
Клара взяла со стола ключ от сейфа и протянула его мне.
— Отец хотел, чтобы ты открыла его при всех?
— Да.
— Тогда открой.
Мы перешли в комнату наверху. В шкафу за книжным стеллажом действительно находился небольшой сейф. Я вставила ключ. Замок щёлкнул.
Внутри лежали папки, банковские документы и маленькая коробка с кожаными стельками, аккуратно обёрнутыми в бумагу.
На бумаге был почерк Рассела:
«Для женщины, которая слишком долго считала боль нормальной».
Я провела пальцами по мягкой коже и закрыла глаза.
Клара стояла рядом, бледная и неподвижная.
— Он купил их в первую неделю после знакомства с тобой? — спросила она.
— Да.
— А ты всё это время думала, что он просто хотел жениться на молодой женщине?
Я посмотрела на неё.
— Я думала, что он увидел во мне человека. Этого было достаточно.
Внизу зазвонил телефон. Павел ответил, выслушал собеседника и положил трубку.
— Доктор Воронова просит, чтобы Майкл остался для разговора.
Майкл бросил взгляд на лестницу.
— Я ничего не делал.
— Тогда вам нечего бояться, — сказала я.
Он остановился у двери, но не ушёл.
Клара осталась в комнате, глядя на документы, которые могли лишить её всего, чего она так яростно добивалась.
— Анна, — произнесла она. — Если я верну деньги, ты позволишь мне работать в фонде?
— Только если ты придёшь не за акциями.
— А за чем?
— За тем, чтобы понять, кого вы потеряли.
Она закрыла глаза.
Я не обняла её. Для объятий было слишком мало правды и слишком много свежей боли.
Но я положила перед ней папку с первым делом фонда.
В ней была история женщины, которую звали Лидия. Она задолжала за лечение сына и собиралась ночевать на вокзале.
— Начни с этого, — сказала я.
Клара посмотрела на папку, потом на фотографию отца.
И впервые за весь день не спросила, сколько это принесёт.
Я спустилась в кабинет, взяла латунную коробку и достала из неё старую записку про туфли. Бумага была мягкой от времени, но слова всё ещё читались.
«Не позволяйте чужому празднику причинять вам боль».
Внизу уже ждали первые звонки, счета, врачи и женщины, которым было некуда идти.
Я положила записку рядом с папкой Лидии и услышала, как наверху Клара открывает первую страницу.
А потом в доме, который все называли наследством, впервые зазвучал не голос владельца, а голос той, ради кого он когда-то заметил больные ноги.
Пропустили начало?
