ЧАСТЬ 4

Я сразу поняла, о какой женщине он говорил.

Обо мне.

Джеймс убрал телефон от уха.

— Отдай мне аппарат, — сказала я.

— Нет.

— Они назвали меня по имени?

Он не ответил.

— Джеймс.

— Они хотят, чтобы я вышел один.

Рут прижала ладонь к груди.

— Значит, они уже знают о распоряжении Мары.

— О каком распоряжении? — спросила я.

Джеймс посмотрел на папку.

— Мара передала тебе временную опеку. Если ты подпишешь, Эвелин уедет с тобой. Если подпишу я, её заберут люди, которые считают её частью старого долга.

— Какого долга?

Рут ответила вместо него:

— Отец Мары вложил деньги в преступную сеть Джеймса. Когда Джеймс попытался вытащить Мару, он уничтожил счета и забрал активы. Эти люди считают, что ребёнок — единственное, что осталось им в качестве платы.

Я посмотрела на розовое одеяло.

— Они хотят младенца из-за денег?

— Не только, — сказал Джеймс. — У Мары был доступ к бухгалтерским книгам. Она спрятала копии внутри дела Эвелин. Они уверены, что документы всё ещё там.

Я почувствовала, как в кармане моего свитера лежит медная подвеска в форме птицы. Я сняла её с края одеяла, пока Джеймс спорил с Рут, и теперь держала между пальцами.

На обратной стороне были выгравированы две буквы: «М. К.».

— Что означает эта надпись?

Рут резко подняла голову.

— Где вы её взяли?

— На одеяле.

Она забрала подвеску и долго смотрела на неё.

— Это не украшение. Это знак хранилища. Мара сказала, что если кто-то найдёт птицу, нужно искать не в документах ребёнка, а в старом театре на Дивижн-стрит.

Джеймс выругался.

— Она оставила ещё что-то.

— Очевидно, — сказала я. — И ты собирался вывезти нас, не рассказав?

— Я собирался спасти вас.

— Нет. Ты собирался снова решить всё сам.

В коридоре раздались быстрые шаги. Охранник толкнул дверь плечом.

— Господин Морретти, южная лестница перекрыта.

— Сколько их?

— Трое внутри. Возможно, больше снаружи.

Джеймс достал оружие.

Я впервые за всю нашу семейную жизнь увидела, как он направляет его не на врага, а на дверь, за которой спали дети других людей.

— Ты выйдешь, — сказала я.

— Нет.

— Выйдешь и скажешь им, что документы у тебя.

— Они убьют меня.

— Тогда они будут заняты тобой, пока мы уйдём через служебный коридор.

Он посмотрел на меня с настоящим ужасом.

— Клэр, я не позволю тебе рисковать.

— Ты уже поставил меня под удар одиннадцать лет назад. Теперь дай мне самой решить, за что я готова бороться.

Рут схватила папку.

— Я знаю выход. Но Эвелин должна быть у Клэр. Мара написала, что ребёнок не должен видеть Джеймса в момент передачи. Они будут следить за ним.

— Почему ты так уверена? — спросил он.

Рут открыла последний лист.

— Потому что Мара подписала не только опеку. Она передала Клэр право отменить любое решение Джеймса относительно девочки.

Джеймс закрыл глаза.

Это было то, чего он боялся больше вооружённых людей за дверью.

Не потерять ребёнка.

Потерять право распоряжаться всем самому.

Мы вынесли Эвелин через служебный проход, пахнущий хлоркой и мокрым картоном. Томми всегда говорил, что больницы пахнут «холодной бумагой». Я вспомнила его голос и прижала девочку к себе крепче.

На лестнице Джеймс остановился.

— Идите вниз. Я задержу их.

— Нет. Ты пойдёшь с нами.

— Если я выйду, они последуют.

— Если останешься, они поймут, что ты прячешь.

Рут указала на подвеску.

— Театр. Сейчас.

Мы добрались до старого театра через подземный переход. Было почти шесть вечера. На сцене висел оборванный бархатный занавес, а под ногами хрустели осколки зеркал. Джеймс нашёл за кирпичом металлическую коробку, но внутри оказались не бухгалтерские книги.

Там лежали фотографии.

На первой Мара держала маленькую девочку, завёрнутую в белое одеяло. На второй стояла я возле школьных ворот, не замечая, что меня снимают. На третьей Джеймс смотрел на меня из машины.

— Она следила за нами, — прошептала я.

— Она пыталась понять, можно ли тебе доверить ребёнка, — сказала Рут.

Внизу коробки лежал конверт с именем Джеймса.

Он вскрыл его дрожащими пальцами.

«Ты всю жизнь думал, что защищаешь людей, запирая двери и выбирая за них. Если хочешь спасти Эвелин, откажись от того, что сделал тебя Джеймсом Морретти».

Внутри была флеш-карта с перечнем счетов, имён и долгов. Но среди документов лежал ещё один лист — договор о передаче всех активов Джеймса в благотворительный фонд помощи детям, чьи родители погибли из-за преступных войн.

Подпись Мары стояла рядом с его подписью.

— Ты подписал это? — спросила я.

— Вчера ночью.

— Почему не сказал?

— Потому что хотел сначала убедиться, что ты не возненавидишь меня настолько, чтобы забрать Эвелин.

Я посмотрела на него.

— Ты всё ещё думаешь, что ребёнка можно потерять из-за моей злости?

— Я думаю, что потерял право просить тебя о доверии.

Снаружи раздался звук тормозов. Джеймс поднял оружие, но я положила руку на его запястье.

— Не стреляй.

В зал вошёл мужчина в бежевом пальто. За ним стояли двое вооружённых людей.

— Книги, Морретти, — сказал он. — И девочку.

Джеймс вышел вперёд.

— Книги у меня. Девочка не ваша.

— Она залог.

— Больше нет.

Мужчина усмехнулся.

— Ты правда думаешь, что можешь откупиться благотворительностью?

Я подняла папку.

— Нет. Но вы можете объяснить, почему в ваших счетах есть платежи за Марию Веласкес, которая умерла сегодня утром.

Мужчина перестал улыбаться.

Рут включила свет на сцене. Под занавесом стояла камера местного журналиста, которую она принесла из архивной комнаты. Она заранее договорилась о прямой трансляции с городским советом, потому что Мара боялась, что её смерть назовут несчастным случаем.

— Все ваши имена уже отправлены, — сказала Рут. — И копии счетов тоже.

Мужчина бросил взгляд на Джеймса.

— Ты предал нас.

— Нет, — ответил Джеймс. — Я слишком долго был одним из вас.

Он положил оружие на сцену.

Это было самое опасное движение в его жизни.

Не потому, что рядом стояли враги.

Потому что вместе с оружием он отказался от власти, которой держал в страхе весь город.

Люди в бежевом пальто ушли, когда поняли, что больше не смогут исчезнуть вместе с тайной. Джеймс не остановил их. Он лишь передал Рут документы и попросил вызвать тех, кто сможет защитить свидетелей. Без погонь, без громких обещаний, без привычной команды, после которой все падали на колени.

Через час мы сидели в кабинете больницы. Эвелин спала у меня на руках. Нико, Марко и Томми приехали с няней и смотрели на сестру так, будто она была самым невероятным существом на земле.

— Она похожа на куклу, — прошептал Марко.

— Она настоящая, — сказал Томми.

Джеймс стоял в стороне.

Нико подошёл к нему.

— Папа, ты будешь её папой?

Джеймс посмотрел на меня.

Я ответила не сразу.

— Он будет её отцом, если научится спрашивать, а не решать.

Джеймс кивнул.

— Я буду учиться.

В ту ночь он отдал мне ключ от сейфа, где хранил документы, счета и все тайны своей прежней жизни. Я не простила его мгновенно. Такие вещи не исчезают от одного признания.

Но я подписала бумаги Мары.

Не потому, что Эвелин была дочерью Джеймса.

И не потому, что когда-то мечтала о девочке.

Я подписала их, потому что маленькая девочка спала на моём плече, а её мать выбрала меня ещё до того, как я узнала её имя.

На следующее утро я достала из гаража жестяную коробку с утятами. Внутри лежало крошечное платье, белая лента и записка Джеймса, написанная одиннадцать лет назад: «Если она когда-нибудь придёт, пусть знает, что её ждали».

Я не выбросила записку.

Но поверх неё положила письмо Мары.

А затем отнесла коробку в комнату, где мои сыновья спорили, кому достанется право выбрать Эвелин первую песню.

Джеймс стоял у стены и слушал их.

— Папа, — сказал Нико, — а почему ты плачешь?

Джеймс провёл пальцем по медной птице на одеяле.

— Потому что ваша сестра наконец-то дома.

Я поправила край одеяла и посмотрела на имя, вышитое на браслете.

Эвелин Морретти.

Под ним медсестра аккуратно дописала ещё две буквы.

Клэр Морретти.

И когда девочка сжала мой палец, Джеймс тихо спросил: