ЧАСТЬ 4
…Я перечитала сообщение трижды.
Потом показала его начальнику охраны.
— Это уже не угроза из больничного коридора, — сказал он. — У вас есть кто-нибудь в здании компании?
— Моя помощница Нина, — ответила Сара с телефона. — И совет директоров. Марк должен был представлять меня по доверенности.
— Доверенность отозвана? — спросила я.
— Я пыталась. Он сказал, что я в панике и ничего не понимаю.
Я посмотрела на Лили. Она лежала под тонким одеялом, подключённая к монитору. Когда прибор находился на полу, дрожь почти исчезла, но каждый раз, когда рядом проходил кто-то в тёмной одежде, её пальцы начинали подрагивать.
— Операцию нужно проводить немедленно, — сказал Павел Сергеевич. — Чем дольше устройство остаётся внутри, тем выше риск повреждения нервов.
— Делайте.
— Вы не родственница.
— Я врач, которая первой его обнаружила. И я останусь рядом.
Сара тихо спросила:
— Елена, она будет жить?
Я закрыла глаза на секунду.
— Если вы сейчас приедете и будете говорить с ней, шансы станут выше.
— Я еду.
Марк услышал это и снова рванулся к стеклу.
— Сара! Не приезжай сюда! Они хотят забрать Лили у меня!
— Она никогда не была твоей, — ответила Сара.
Он замер, прижав ладонь к стеклу.
Лили услышала голос матери и впервые за весь вечер потянулась к телефону.
— Мамочка?
— Я здесь, родная.
— Я не хотела быть плохой.
— Ты не плохая. Ты выживала.
Марк отвернулся.
Через десять минут Лили увезли в операционную. Перед этим она схватила меня за рукав.
— Если я усну, он опять нажмёт?
Я показала ей чёрный прибор в прозрачном пакете.
— Он больше не сможет.
— Обещаете?
— Обещаю, что сама буду ждать за дверью и первой тебя встречу.
Это было не медицинское обещание. Это было обещание ребёнку, который слишком долго жил рядом с чужим большим пальцем.
Операция началась в 22:17.
Сара приехала через сорок минут. На ней было пальто, застёгнутое не на те пуговицы, и мокрые волосы, хотя на улице не шёл дождь — она, вероятно, бежала от машины через весь двор. Увидев Марка в комнате охраны, она не бросилась к нему. Просто остановилась напротив стекла.
— Ты говорил, что она больна с рождения, — сказала Сара.
— Она больна.
— Нет. Ты сделал её больной.
— Я спасал нас.
— От чего?
Марк посмотрел на неё с усталой яростью.
— От твоего отца. От его долгов. От компании, которая развалится, если ты продолжишь управлять ею одна. Мне нужны были полномочия.
Сара медленно покачала головой.
— Ты мог попросить помощи.
— Я просил. Ты смеялась, когда говорила, что всё под контролем.
— Поэтому ты вшил устройство в спину моей дочери?
Он отвернулся.
— Я думал, ты испугаешься и подпишешь.
— А когда не подписала?
— Пришлось усилить симптомы.
Оксана, стоявшая рядом, резко вдохнула. Я услышала признание через открытую дверь комнаты охраны, и Марк тоже понял, что сказал это вслух.
Но главным для меня была не его фраза.
Главным было лицо Сары.
Она будто за несколько секунд стала старше.
— Все эти месяцы ты присылал мне записи, где Лили трясётся, — произнесла она.
— Я хотел, чтобы ты поняла.
— Я уезжала на работу, а ты мучил моего ребёнка.
— Я кормил вас обеих!
— Ты кормил свою жадность.
Марк ударил кулаком по стене. Охрана отступила на шаг, но он не заметил боли. В этот момент в коридоре появился мужчина в дорогом костюме.
— Я председатель совета директоров, — сказал он. — Нам нужно связаться с госпожой Романовой. Заседание продолжается. Марк утверждает, что она находится в состоянии нервного срыва и не может руководить компанией.
Сара обернулась.
— Передайте совету: я буду через час.
— Но доверенность уже предъявлена.
Я достала из пакета найденный прибор.
— А это предъявите вместе с медицинским заключением. И сообщите, что человек, который просит передать ему компанию, управлял имплантированным устройством, вызывавшим у ребёнка приступы.
Председатель побледнел.
— Вы уверены?
— Я только что извлекла его из тела девочки. Не уверена в этом только одна сторона — та, которая всё ещё делает вид, что речь шла о лечении.
В 23:46 хирург вышел из операционной.
Я увидела его лицо и сразу поняла: Лили жива.
— Устройство удалили, — сказал он. — Нервные ткани не повреждены. Будет больно, но восстановление возможно.
Сара закрыла лицо ладонями.
Я вошла к Лили, когда она ещё не проснулась полностью. На спине у неё была широкая повязка, под которой теперь не вибрировало ничего, кроме слабого дыхания.
— Доктор Елена? — прошептала она.
— Я здесь.
— Он всё ещё злится?
Я посмотрела через стекло на Марка. Его уже увозили сотрудники службы безопасности. Не в наручниках — пока только под охраной, для передачи следователям. Он больше не кричал о компании. Он требовал забрать из пакета свой прибор.
— Он больше не решает, что с тобой будет, — сказала я.
Лили подумала.
— А мама?
— Мама тоже будет решать. Но не одна. С ней поговорят специалисты, а с тобой — детский психолог. И никто не станет заставлять тебя доказывать, что тебе больно.
Она закрыла глаза.
— Я могу оставить себе толстовку?
— Конечно.
— Она порвалась сзади.
— Мы зашьём.
— Только не красной ниткой, — сонно сказала Лили. — Красная колется.
Я улыбнулась, хотя глаза защипало.
— Возьмём мягкую белую.
Утром Сара приехала в палату с папкой. Но не с документами Марка — с новыми бумагами, подписанными у нотариуса. Она отозвала доверенность, заморозила доступ к счетам компании и передала все материалы о поддельном согласии и незаконной операции специалистам, которые должны были расследовать дело.
Виктор Вальс тоже пришёл.
Он не оправдывался.
— Я видел только деньги и подписи, — сказал он Саре. — Не ребёнка. Это моя вина.
— Вы дадите показания?
— Да.
— И назовёте всех, кто получал оплату?
— Всех.
Сара посмотрела на него долго.
— Тогда начните с правды. Полной.
Он кивнул.
Марк потерял не только доступ к компании. Он потерял историю, которую месяцами строил вокруг Лили: будто она опасна, будто Сара безответственна, будто он единственный взрослый, способный её спасти. Его собственные слова разрушили эту конструкцию быстрее любого документа.
А Сара поняла другую вещь — не менее тяжёлую.
Она верила сообщениям Марка, потому что была занята работой, долгами отца и страхом потерять компанию. Она не заметила пластырей. Не спросила, почему дочь перестала спать одна. Не увидела, что Лили каждый вечер проверяла правый карман отчима.
В палате она села рядом с кроватью.
— Я виновата, что не услышала тебя, — сказала она.
Лили молчала.
— Я не буду просить тебя забыть это. Я буду рядом, пока ты снова не поверишь, что взрослые могут защищать.
Лили протянула руку.
Сара взяла её.
— А если я опять испугаюсь?
— Позвонишь мне.
— Даже ночью?
— Особенно ночью.
Девочка посмотрела на меня.
— И доктору Елене?
— И мне, — ответила я.
На краю стула лежал прозрачный пакет с чёрным прибором. Маленький прямоугольник, который заставлял тело Лили дрожать по команде. Теперь он был выключен, запечатан и подписан как доказательство.
Лили заметила его и нахмурилась.
— Он больше никогда не заработает?
— Нет.
— Тогда можно его не выбрасывать?
Я удивилась.
— Зачем?
Она осторожно коснулась повязки на спине.
— Чтобы показать другим детям, что это не их вина.
Сара заплакала, но Лили уже смотрела на меня.
— Только не в палате. В музее больницы. Там есть витрина с настоящими штуками.
Я представила этот маленький прибор под стеклом рядом с хирургическими инструментами и табличкой: «Устройство, найденное у шестилетнего пациента. Ребёнок выжил».
— Договорились, — сказала я.
Через неделю Лили сама принесла в кабинет толстовку. На спине красовался неровный разрез, а рядом лежал моток мягкой белой пряжи.
— Мама сказала, что вы умеете шить, — заявила она.
— Я умею зашивать раны. С одеждой хуже.
— Тогда будем учиться вместе.
Она протянула мне толстовку и серьёзно добавила:
— Только сначала вырежем карман справа. Там больше ничего не должно прятаться.
И пока я брала ножницы, Лили впервые за долгое время сама повернулась ко мне спиной — не потому, что её заставили, а потому, что знала: я буду держать ткань осторожно.
Пропустили начало?
