ЧАСТЬ 4
— Господин Даниэль, продавец только что прислал нам ещё один документ. Он утверждает, что получил от вашей матери не задаток, а всю сумму за дом. И если это правда, то деньги вашего отца уже находятся на чужом счёте…
Даниэль выхватил телефон.
— На чьём?
На линии зашуршали бумаги.
— Счёт оформлен на предприятие, связанное с мастерской вашей сестры.
Моника вскрикнула.
— Нет.
Беатрис резко повернулась к ней.
— Замолчи.
— Ты сказала, что деньги пойдут на мой долг, но не говорила, что уже оплатила ими дом!
Я смотрела на Беатрис и наконец увидела не безупречную женщину с жемчугом, а человека, который загнал себя в угол собственными приказами.
Она хотела не дом.
Она хотела власть над каждым, кто жил рядом с ней.
— Дайте мне поговорить с продавцом, — сказала она.
— Нет, — ответил Даниэль.
Он положил телефон на стол и достал свой мобильный.
— Я звоню в банк.
Беатрис шагнула к нему.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Если сделка сорвётся, отец потеряет всё.
— Он потеряет деньги из-за тебя, а не из-за меня.
— Я пыталась удержать их в семье.
Роберто хрипло рассмеялся.
— Ты удерживала их в кулаке.
Моника плакала, вытирая лицо рукавом.
— Мама, скажи им, что я не просила тебя.
Беатрис повернулась к ней.
— Ты просила меня каждую ночь.
— Я просила помочь с долгом, а не забрать дом у Даниэля.
— Без меня ты бы уже потеряла мастерскую.
— Лучше бы потеряла её, чем узнала, что ты сделала.
Эти слова ударили Беатрис сильнее, чем любой крик.
В половине двенадцатого мы сидели в кабинете банка. За стеклянной дверью горели редкие лампы, а на стойке лежала папка с нашими документами. Сотрудница по имени Лаура просмотрела бумаги и нахмурилась.
— Электронная подпись действительно была использована, — сказала она. — Но подтверждение пришло не с телефона господина Даниэля.
— Откуда? — спросил он.
— С устройства, зарегистрированного на адрес вашей матери.
Беатрис стояла у стены, скрестив руки.
— Я просто помогала сыну.
— Вы вошли в его личный кабинет без разрешения? — спросила Лаура.
— Он мой сын.
Лаура подняла взгляд.
— Это не является разрешением.
Я почувствовала странное облегчение. Не радость. Просто впервые кто-то произнёс очевидное, не боясь её реакции.
Лаура распечатала заявление о приостановке операции. Для этого требовалась подпись Роберто и подтверждение продавца.
Но продавец отказывался возвращать деньги.
— Я получил перевод за дом, — заявил он по телефону. — Мне всё равно, кто его отправил.
— Вы знали, что перевод делает не владелец? — спросил Роберто.
— Мне показали доверенность.
— Поддельную? — спросила я.
— Я этого не говорил.
Даниэль резко поднялся.
— Вы не имеете права удерживать деньги, если знали, что документы оформлены с нарушениями.
— Тогда обращайтесь куда хотите.
Беатрис едва заметно улыбнулась.
Я увидела это.
Она считала, что победила, потому что деньги исчезли.
Но Моника вдруг встала.
— Я знаю, где второй договор.
Беатрис схватила её за запястье.
— Не смей.
Моника вырвала руку.
— В синем ящике в мастерской. Ты хранила там копии. Я видела, как ты подписывала бумаги за Даниэля.
Даниэль побледнел.
— Ты можешь это подтвердить?
— Да.
— Почему молчала?
Моника посмотрела на меня.
— Потому что боялась, что она уничтожит мастерскую. А потом поняла, что она уничтожит и вас, если я продолжу молчать.
Через двадцать минут мы уже ехали к мастерской. Ночь пахла пылью и холодным металлом. Беатрис сидела на заднем сиденье между Роберто и Эленой. Она не произнесла ни слова.
В синем ящике нашли три документа.
Первый подтверждал перевод денег Монике.
Второй был соглашением, по которому Беатрис получала право блокировать любые решения по нашему будущему дому.
Третий оказался письмом продавцу.
«Если Даниэль начнёт сопротивляться, сообщите ему, что сделка сорвалась по вине Клары. Он всегда выбирал семью, когда думал, что жена угрожает её спокойствию».
Даниэль прочитал письмо до конца. Потом передал его мне.
Я не плакала.
За двенадцать лет я слишком часто плакала там, где Беатрис могла это увидеть.
— Ты специально спровоцировала меня за столом, — сказал Даниэль.
Беатрис подняла подбородок.
— Я хотела, чтобы Клара ушла. Тогда ты бы подписал бумаги без неё.
— Ты ударила мою жену.
— Я защищала семью.
— Ты ударила мать моей дочери.
— Она настроила тебя против нас.
Даниэль посмотрел на меня.
В его лице была боль, но не привычное колебание.
— Нет, мама. Это ты показала мне, на что готова.
Роберто снял с пальца обручальное кольцо и положил его на стол.
— Я не буду возвращаться в квартиру, где ты распоряжаешься моими деньгами и поднимаешь руку на гостей.
Беатрис уставилась на кольцо.
— Ты бросаешь меня из-за неё?
— Я ухожу от того, кем ты стала.
Моника тихо сказала:
— Я тоже не возьму эти деньги.
Беатрис повернулась к ней.
— Ты останешься без мастерской.
— Тогда начну с нуля.
— Ты ничего не умеешь без меня.
— Возможно, — ответила Моника. — Но хотя бы буду знать, что заработала сама.
Утром продавец согласился вернуть перевод после того, как увидел документы из банка и понял, что сделка может обернуться для него большими потерями. Он удержал только небольшую сумму за сорванные сроки. Наш первый взнос уменьшился, и дом мы купить не смогли.
Это было больно.
Я уже представляла комнату Люсии с жёлтыми шторами и маленьким столиком для рисования. Даниэль мечтал о саде, где можно было бы посадить лимонное дерево.
Но я не пожалела, что дом не стал нашим.
Потому что цена, которую Беатрис пыталась навязать нам, была слишком высокой.
В тот же день Даниэль перевёл мне половину своих накоплений и сказал:
— Мы будем искать другой вариант. Без её денег. Без её условий.
— А если придётся ждать?
— Будем ждать.
Я посмотрела на его разбитые костяшки.
— Ты понимаешь, что потеряешь мать?
— Я потерял представление о ней. Это не одно и то же.
Роберто снял отдельную квартиру. Он оставил Беатрис доступ к своим вещам и оплатил её лечение, но заблокировал все счета, которыми она распоряжалась без разрешения. Моника закрыла мастерскую на неделю, вернула банку деньги и начала работать одна. Ей было трудно, но она больше не приходила к нам с виноватой улыбкой и просьбой «не злить маму».
А Беатрис попросила встретиться со мной через три дня.
Мы сидели в маленьком кафе рядом с детской поликлиникой. На столе стояла чашка чая, к краю которой прилипла долька лимона.
— Я не пришла просить прощения, — сказала она.
— Тогда зачем?
— Хотела увидеть, что ты сделала с моим сыном.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Я ничего с ним не делала. Он сам открыл глаза.
Её пальцы сжались вокруг салфетки.
— Ты думаешь, я не любила его?
— Думаю, вы путали любовь с правом решать за него.
Беатрис долго молчала.
— После смерти моей матери отец оставил всё брату. Мне пришлось выживать. Я поклялась, что мои дети никогда не будут зависеть от чужой воли.
— Но вы сделали зависимыми всех вокруг себя.
Она посмотрела на окно, за которым дети ждали родителей у входа в поликлинику.
— Я хотела сохранить семью.
— Семью нельзя сохранить угрозами.
— А если я не умею иначе?
Я вспомнила её ладонь на своей щеке. Вспомнила Люсию, которая спросила, сердится ли на неё бабушка. Вспомнила, как Даниэль годами прятал голову в плечи, лишь бы мать не устроила сцену.
— Тогда вам придётся учиться. Но не рядом с моей дочерью, пока вы называете её мусором.
Беатрис подняла глаза.
— Я могу попросить прощения у Люсии.
— Не словами. Письмом. И без требований, чтобы она вас обняла.
Через неделю пришло письмо. В нём было всего несколько строк. Беатрис написала, что Люсия не виновата, что слова за столом были жестокими, и что она не ждёт ответа.
Я не выбросила письмо.
Но и не показала его дочери сразу.
Сначала Беатрис должна была доказать, что умеет соблюдать границы. Она пришла к нотариусу, отозвала все заявления, признала, что использовала доступ к электронной подписи Даниэля, и подписала документ, подтверждающий: деньги Роберто были подарком нам, а не семейным займом.
Только после этого я разрешила ей увидеть Люсию — в присутствии Даниэля и Роберто, в детском саду, на скамейке возле клумбы.
Беатрис принесла не игрушку и не сладости.
Она принесла тот самый фарфоровый ангел, который стоял рядом с рождественским вертепом.
— Он твой, — сказала она Люсии. — Но если ты не хочешь брать его, я пойму.
Люсия посмотрела на меня.
Я не кивнула и не покачала головой.
Она сама взяла ангела обеими руками.
— Ему холодно без домика, — сказала дочь.
Беатрис сглотнула.
— Тогда мы сделаем ему домик вместе. Если ты разрешишь.
Люсия подумала и ответила:
— Только маленький. И без крика.
Беатрис закрыла глаза.
— Без крика.
Я стояла рядом и держала в кармане плюшевого кролика с оторванным колокольчиком. Он снова был у Люсии, но она попросила меня подержать его, пока строила для ангела домик из палочек.
Даниэль присел возле дочери.
— Какой будет крыша?
— Красной, — сказала Люсия. — Чтобы никто не заблудился.
Беатрис впервые не стала спорить с выбранным цветом.
Она просто взяла палочку и подала её девочке.
А рядом с маленьким домиком для фарфорового ангела лежало письмо, которое Беатрис написала моей дочери собственноручно: «Ты не мусор. Ты ребёнок, которого должны беречь».
Люсия прочитать его не могла.
Но я прочитала.
И впервые за тот страшный рождественский вечер мне не пришлось объяснять взрослым, почему это важно.
Пропустили начало?
