ЧАСТЬ 4

Я не помню, как выбежала из спальни.

Помню только холод перил под ладонью, запах лекарств и голос Эверетта за спиной:

— Уилла, не одна!

Кроули уже звонил водителю, но я остановила его у лестницы.

— Сколько до пансионата?

— Двадцать минут, если дороги свободны.

— У нас их нет.

Эверетта вывезли следом. Он ещё не мог сидеть без поддержки, но настоял, чтобы его посадили в машину. Елена закрепила ремни, проверила дыхание и положила рядом переносной монитор.

Стерлинг остался в особняке под присмотром сотрудников медицинской комиссии. Уитфилд сидел на полу возле кровати, прижимая ладонь к разбитому колену. Его никто не жалел.

Но я не думала о них.

Я думала о Рут.

Моя мать могла не помнить моего имени, но всегда боялась незнакомых людей. Её нельзя было просто вывести из комнаты, посадить в машину и увезти. Если она ушла добровольно, значит, кто-то напугал её или использовал моё имя.

На полпути мне позвонил Марк Рид.

— Есть новости. Стерлинг действительно подписал доверенность на перевод вашей матери.

— Он не мог.

— Мог. В документах стоит ваша подпись.

Я закрыла глаза.

— Я ничего не подписывала.

— Я знаю. Но доверенность заверена нотариусом, который работал с фондом Кейна.

Эверетт услышал разговор.

— У Стерлинга был доступ к моему архиву, — сказал он. — Там хранились образцы подписей всех членов семьи.

— Зачем ему Рут? — спросила я.

— Чтобы заставить тебя отдать тетрадь и отказаться от показаний.

Я посмотрела на него.

— Он уже получил тетрадь.

— Не все страницы.

Я вспомнила о старой пружине, которая царапала мне пальцы, когда я писала ночью. Последние записи я не хранила в комнате. Перед визитом Елены вырвала три листа и спрятала их в карман подкладки свадебного платья.

Там были не только часы введения препаратов.

Там был номер партии каждого флакона.

Пансионат встретил нас воем пожарной сигнализации, хотя огня нигде не было. Коридор пах мокрой шерстью и расплавленным пластиком. Дежурная медсестра стояла у стойки, прижимая к груди журнал.

— Куда её повезли? — спросила я.

— К запасному выходу. Мужчина сказал, что вы попросили перевезти Рут в другую клинику.

— Вы видели его лицо?

— Да. Он был не один.

Она открыла журнал и указала на строку.

— Здесь он расписался.

Подпись была размашистой, с длинной петлёй в конце. Я узнала её. Это был не Стерлинг.

Кроули, приехавший следом, наклонился к странице.

— Джонас Белл.

Я посмотрела на него.

— Кто это?

— Бывший водитель Эверетта. Его уволили за неделю до аварии.

Телефон дежурной зазвонил. Она ответила, послушала и передала мне.

— Мисс Хейз, это диспетчерская служба. Машину, которая забрала вашу мать, заметили у старого речного склада Кейнов.

Эверетт попытался подняться.

— Туда.

Елена удержала его за плечо.

— Вы не можете участвовать в погоне.

— Я могу показать, где вход.

— Вы едва держите голову.

— Но знаю, что Стерлинг прячет внутри.

Склад стоял у воды, за рядами заброшенных контейнеров. Мы вошли через боковую дверь. Внутри гудел старый генератор. Где-то капала вода, и каждый звук отдавался в металлических стенах.

Рут сидела на стуле у окна, завернувшись в коричневый плед. Рядом стоял Джонас Белл, а напротив — Стерлинг.

— Мама! — крикнула я.

Рут подняла голову.

— Вы медсестра? — спросила она.

— Я твоя Уилла.

Она долго смотрела на меня, потом прикоснулась к моему рукаву.

— У медсестры добрые руки.

У меня сжалось горло.

Стерлинг усмехнулся.

— Как трогательно. Отдайте страницы, и ваша мать уедет в безопасное место.

— Вы похитили её.

— Я временно защитил свидетельницу.

— От кого?

— От вас. Вы втянули её в войну, о которой ничего не понимаете.

Эверетт, поддерживаемый Кроули, вошёл в склад.

Стерлинг отступил.

— Ты должен быть в клинике.

— А ты должен был перестать считать меня мёртвым.

Джонас стиснул кулаки.

— Я не хотел трогать миссис Хейз. Стерлинг сказал, что если я не помогу, он предъявит обвинение моему сыну. Но это он приказал проверить тормоза в машине Эверетта.

— Замолчи! — рявкнул Стерлинг.

— Он приказал оставить повреждённый шланг, — продолжил Джонас. — Потом сказал, что после аварии доктор будет поддерживать состояние Эверетта, пока бумаги не перейдут к нему.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место.

Стерлинг не хотел просто получить компанию.

Он хотел сохранить контроль над грузовыми маршрутами, которые Эверетт собирался передать рабочим и закрыть после обнаружения незаконных перевозок. А я была удобной женой, которую можно было выставить жадной и неблагодарной свидетельницей.

Рут вдруг посмотрела на Стерлинга.

— Вы плохой человек.

Он замер.

— Миссис Хейз, вы не понимаете.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Вы говорите громко, когда боитесь.

Стерлинг потерял равновесие не телом, а лицом. Вся его уверенность рассыпалась от одной фразы женщины, которая не помнила вчерашний завтрак.

Марк Рид вошёл со стороны погрузочной площадки. За ним были представители комиссии и сотрудники службы безопасности фонда.

— Всё сказанное записано в протокол, — сказал он.

Стерлинг рванулся к боковому выходу, но Кроули подставил трость. Стерлинг рухнул на колени, прямо в лужу машинного масла.

Я не подошла к нему.

Не потому, что хотела его унизить. Просто Рут уже протягивала ко мне руки.

— Уилла, ты пришла за мной.

— Конечно, мама.

— Мы опоздали на ужин?

Я обняла её.

— Нет. Мы успели.

Эверетт наблюдал за нами, тяжело дыша. Елена настояла на срочной перевозке, и на этот раз он не спорил. Перед отъездом он подозвал меня.

— Я должен сказать тебе кое-что.

— Если это про то, что наш брак был фиктивным, я знаю.

— Нет. После моего выздоровления ты можешь уйти. Я аннулирую все условия Стерлинга, оплачу лечение Рут и верну тебе лицензию, если комиссия позволит. Но я не хочу покупать твоё присутствие.

Я посмотрела на его измученное лицо.

— Ты думаешь, я останусь из-за денег?

— Я думаю, что тебя слишком долго заставляли выбирать между унижением и чужими условиями. Я не хочу становиться ещё одним человеком, который выбирает за тебя.

Эти слова ударили сильнее, чем признание Стерлинга.

В клинике Уитфилд лишился допуска к пациентам. Расследование по делу Гарольда Фиска открыли заново. Его признание о поддельной подписи позволило комиссии восстановить моё имя, но не вернуло три потерянных года и не стерло лицо матери в тот день, когда она назвала меня чужой.

Стерлинг потерял управление фондами и компанию, ради которой разрушил столько жизней. Главным свидетелем против него стал Джонас. Он получил защиту для сына и каждый месяц приходил навещать Эверетта, не прося прощения вслух.

Ему было достаточно однажды сказать:

— Я должен был открыть дверь той ночью.

Кроули не ответил. Только поставил перед ним чашку кофе и ушёл.

Эверетт восстанавливался медленно. Сначала научился держать ложку. Потом произносить длинные фразы. Потом сам попросил меня принести ту самую тетрадь на пружине.

Я положила её на стол.

— Зачем она тебе?

— В ней впервые за восемь месяцев кто-то записывал не то, что со мной сделали, а то, что я пытался сказать.

Он открыл последнюю страницу.

Там стояла моя запись: «Если ты всё ещё здесь, я найду способ тебя услышать».

Эверетт провёл пальцем по чернилам.

— Ты нашла.

Я не ответила сразу.

За стеклом палаты Рут сидела с Еленой и раскладывала на столе разноцветные карточки. Она уже не помнила, где находится, но каждый раз узна́вала мой голос.

Эверетт протянул мне руку. Теперь пальцы слушались его.

— Миссис Кейн, — сказал он, — вы согласны остаться моей женой, если это будет не приказом и не сделкой?

Я посмотрела на тонкое золотое кольцо, которое всё ещё носила. Оно больше не казалось цепью.

— Сначала научись ходить без охраны.

Он улыбнулся.

— Это согласие?

— Это испытательный срок.

Из коридора донёсся голос Рут:

— Медсестра с добрыми руками, Эверетт опять спорит с врачом!

Эверетт тихо рассмеялся, а я открыла тетрадь на чистой странице и написала первую строку новой записи:

«Сегодня он сам попросил меня остаться».

Внизу страницы Эверетт поставил свою подпись — твёрдую, неровную и уже никому не подвластную.