ЧАСТЬ 4
…Госпожа Салас медленно подняла руку.
— Список у меня, — сказала она.
Вальдес отступил к стене.
Елена схватила Алваро за плечо, а я увидела, как мальчик сжал челюсти, стараясь не показать страх. На его виске пульсировала тонкая жилка.
— Что значит «у вас»? — спросила Елена.
— Я не собиралась хранить его в школе, — ответила госпожа Салас. — Но господин Вальдес однажды оставил папку в учительской. Я сфотографировала страницы, а оригинал отнесла человеку, которому доверяю.
— Кому? — спросила я.
Она посмотрела на меня.
— Вашему внуку.
Алваро вздрогнул.
— Мне?
— Ты единственный, кто не отвернулся, когда я попросила о помощи. Ты не испугался настолько, чтобы уничтожить бумаги.
Я посмотрела на его руки. Теперь стало понятно, почему он всё время держал папку так, будто внутри лежала не бумага, а его собственное сердце.
Вальдес выпрямился.
— Вы все совершаете огромную ошибку. Это обычный спор о школьных средствах.
— Тогда почему вы угрожали детям? — спросила я.
— Я никому не угрожал.
— Почему запирали Алваро?
— Он сам оставался после занятий.
— Почему писали его матери, что он вор?
— Чтобы заставить его сказать правду.
Он произнёс это слишком быстро.
Госпожа Салас открыла журнал и развернула его на столике возле кабинета. Между страницами стояли даты, суммы и фамилии родителей. Рядом с каждой записью был аккуратно выведен номер счёта фонда.
— А вот копии банковских уведомлений, — сказала она. — Родители платили за автобус, за ремонт спортзала и за поездку в музей. Деньги уходили на счёт фонда, зарегистрированного на вашего брата.
— Это пожертвования, — процедил Вальдес.
— Тогда почему платежи совпадают с суммами из школьной кассы? — спросила Елена.
Он посмотрел на неё с ненавистью.
— Вы не имеете права.
— Я мать ученика, которого вы запугивали.
— Ваш сын сам всё придумал.
Алваро поднял голову.
— Я видел вас в кабинете директора.
— Ты ничего не видел.
— Видел. Вы сказали, что если я расскажу бабушке, её будут таскать по кабинетам и обвинят в краже.
У меня перехватило дыхание.
— Ты слышал это?
— Да.
— Почему не сказал?
— Потому что он говорил очень убедительно.
Я положила ладонь ему на затылок. Волосы у него были влажными от пота.
— Ты не обязан был защищать меня один.
Он прижался лбом к моему плечу, и я почувствовала, как его дрожь проходит через мою блузку.
Елена смотрела на нас, закрыв рот рукой.
— Мама, я тоже виновата, — сказала она. — Я решила, что если уберу тебя от школы, то уберу тебя от опасности. Но вместо этого заставила поверить, что ты нам больше не нужна.
— Ты не заставила меня поверить, — ответила я. — Я сама испугалась пустых вторников.
— Я должна была сказать правду.
— Да.
Это было самое трудное слово, которое я когда-либо говорила дочери. Не потому, что оно было жестоким. Потому что оно было правдой.
Вальдес попытался пройти мимо нас.
— Я ухожу.
Роса встала у двери.
— Нет. Вы останетесь до приезда директора.
— Вы не можете меня удерживать.
— Никто вас не удерживает, — сказала она. — Мы просто не дадим вам снова остаться с детьми наедине.
Через несколько минут в коридор вошёл директор. За ним — представитель попечительского совета и женщина из медицинского центра, которую Елена вызвала по дороге. Госпожа Салас передала им журнал, копии переводов и фотографии документов.
Вальдес пытался спорить. Говорил о недоразумении, о зависти, о том, что дети всё неправильно поняли. Но каждый новый ответ только добавлял новую дату в уже собранную картину.
Когда директор спросил его, почему на заявлении о краже стоит печать заместителя, Вальдес схватил лист и разорвал его пополам.
Алваро дёрнулся.
Я тоже.
Но госпожа Салас уже положила на стол копию.
— Вот почему я сделала дубликаты, — сказала она.
Вальдес посмотрел на обрывки бумаги у себя в руках и понял, что уничтожил только то, что больше ничего не решало.
Его отстранили от работы в тот же вечер. Деньги школьного фонда заморозили до проверки, а родителям разослали уведомление о пересмотре всех сборов. Никто не отправлял Вальдеса за решётку прямо из коридора, никто не устраивал громких сцен. Он просто потерял кабинет, ключи и возможность подходить к детям.
Для него это было страшнее любого крика.
У выхода из школы Алваро вдруг пошатнулся. Женщина из медицинского центра сразу присела перед ним.
— Головокружение?
— Немного.
— Мы едем в клинику.
Я увидела, как Елена побледнела.
— Я поеду с ним.
— Я тоже, — сказала я.
Алваро посмотрел на нас обеих.
— Только не ругайтесь в машине.
Елена нервно усмехнулась.
— Постараемся.
В клинике пахло спиртом и горячим пластиком. Я сидела рядом с Алваро, пока ему делали обследование. Он держал в руках тот самый брелок-ракету, оттягивая его пальцем и отпуская. Пластик тихо щёлкал.
Через час врач сказал, что опасности сейчас нет, но Алваро нужны лечение, наблюдение и запрет на самостоятельные прогулки до конца обследования.
Алваро посмотрел на мать.
— Значит, я всё-таки не вырос?
Елена села перед ним на корточки.
— Вырос. Но взрослость — это не когда ты прячешь страх от всех. Это когда позволяешь тем, кто тебя любит, узнать о нём.
Он помолчал.
— А бабушка может снова приходить?
Я почувствовала, как внутри меня поднимается прежняя привычка немедленно соглашаться на всё.
Но теперь я остановилась.
— Я могу приходить, если ты правда хочешь меня видеть. Не потому, что тебе страшно, не потому, что мама устала, и не потому, что у меня пустой вторник.
— Я хочу.
— Тогда я буду рядом. Но не вместо твоих ног.
— А если я всё равно буду возвращаться с тобой?
— Тогда мы пойдём медленно. И ты сам понесёшь рюкзак.
Он улыбнулся.
— Он тяжёлый.
— Ты уже почти выше меня.
— Почти?
— Не преувеличивай.
Елена отвернулась, но я заметила, что она вытирает глаза.
В ту ночь мы втроём поехали ко мне. На кухне я достала из сумки два бутерброда, которые приготовила ещё утром и так и не съела. Бумага с жёлтыми солнечными наклейками помялась, но хлеб остался мягким.
Алваро съел свой сразу.
— У тебя всё ещё есть такие наклейки? — спросил он.
— Целая коробка.
— Тогда сделай мне одну на тетрадь.
— Что нарисовать?
Он задумался.
— Ракету. Но чтобы она летела не от бабушки, а к ней.
Я вырезала из наклейки маленькую ракету и приклеила её на его тетрадь. Потом позвонила Мартине. Она ответила почти сразу.
— Бабушка, мама сказала, что всё выяснилось.
— Не всё. Но самое страшное уже позади.
— Я могу прийти завтра?
— Можешь. Но только если захочешь.
— Я хочу приготовить с тобой пирог.
— Тогда купи яблоки.
— А если я не умею выбирать?
— Выберем вместе.
После разговора Елена долго стояла у раковины, спиной ко мне.
— Мама, ты правда не злишься?
— Злюсь.
Она кивнула.
— Я заслужила.
— Но я понимаю, почему ты так сделала.
— Это не одно и то же.
— Нет. Но это начало разговора.
Она повернулась.
— Я боялась, что ты снова станешь спасать всех одна.
— А я боялась, что без спасения никому не нужна.
Мы обе засмеялись, хотя глаза у обеих были мокрыми.
В следующий вторник я не поехала к школе в четыре пятнадцать. Я пошла в поликлинику на плановый осмотр, потом встретилась с Чаро и впервые за много лет позволила себе заказать кофе без взгляда на часы.
В пять сорок мне позвонил Алваро.
— Бабушка, ты где?
— В кафе.
— С кем?
— С Чаро.
— А завтра ты придёшь?
Я посмотрела на бумажную салфетку, на которой Чаро рисовала смешные усы своему пирожному.
— Завтра у меня дела. Но в четверг после врача я заберу тебя и Мартину. Если вы оба действительно этого хотите.
— Хотим.
— Тогда договорились.
В четверг у школьных ворот Алваро ждал меня с рюкзаком на одном плече. Мартина стояла рядом и держала пакет с яблоками. Она увидела меня первой и подняла руку.
— Бабушка, мы выбрали самые красные!
— Значит, пирог будет праздничным.
Алваро посмотрел на мою сумку.
— А бутерброды есть?
— Один.
— А второй?
— Второй я съела сама.
Он сделал вид, что возмущён, а Мартина рассмеялась.
Мы пошли по улице не строем и не по старому расписанию. Просто рядом. Алваро нёс рюкзак, Мартина — яблоки, а я держала в ладони маленькую ракету-наклейку, которую он оставил мне на кухонном холодильнике.
На ней было написано детским почерком: «Маршрут меняется, бабушка. Экипаж остаётся».
Пропустили начало?
