ЧАСТЬ 4

Он уже улыбался.

Не победно. Осторожно.

Так улыбаются люди, которые заранее приготовили объяснение и уверены, что остальные будут слишком потрясены, чтобы проверить детали.

— Кому могут передать Айви? — спросила я.

Светлана ответила не сразу.

— В заявлении указано, что вы временно не способны заботиться о ребёнке. Там стоит ваша подпись и подпись отца.

У меня подогнулись колени, но я не села.

— Я ничего не подписывала.

Грант отвёл взгляд к лестнице.

Я поняла всё раньше, чем Светлана произнесла его имя.

— Это заявление подал мой муж?

— Документ поступил от его представителя. Приезжайте в клинику с удостоверением личности и свидетельством о рождении дочери. И возьмите всё, что подтверждает вашу способность ухаживать за ребёнком.

— Я буду через сорок минут.

— Марина, не приезжайте одна, если чувствуете угрозу.

— Я не одна. Я с дочерью.

Я завершила звонок.

Грант стоял возле дивана, сжимая папку так, что побелели костяшки.

— Ты подал заявление о моей недееспособности?

— Не переворачивай всё.

— Ты сказал клинике, что я не могу заботиться об Айви?

— Я сказал, что ты истощена.

— Ты сказал, что я уезжаю, не справляюсь и не контролирую себя?

— Потому что это правда.

— Правда в том, что я не спала больше трёх часов подряд с её рождения. И всё равно знаю, когда она голодна, когда у неё температура и какую бутылочку она отказывается брать.

Он шагнул к лестнице.

— Я тоже её отец.

— Тогда почему ты пытался забрать у меня право быть её матерью?

— Чтобы защитить её от твоих решений.

— От каких именно?

Он промолчал секунду, а потом сорвался:

— От твоей истерики с переездом! Ты собиралась бросить дом, счета и всё, что мы строили!

Я услышала главное.

— Ты не хотел защитить Айви. Ты хотел не потерять дом.

— Мне нужно было удержать бизнес!

— Вот и причина.

Он резко отступил и задел локтем полку. С неё упала керамическая чашка с изображением кита, которую я купила в роддоме в день выписки. Она раскололась на три части.

Айви снова заплакала.

Я поднялась наверх, взяла её на руки, проверила подгузник, согрела бутылочку и прижала к себе. Грант остался у лестницы. Он смотрел, как я делаю всё то, что называл хаосом.

Через двадцать минут приехала Елена. Она не сняла пальто, только положила на стол флешку и ещё одну папку.

— Я привезла всё, что у меня было, — сказала она.

Грант побледнел.

— Ты не имеешь права находиться здесь.

— А ты не имел права использовать мою рабочую почту для отправки документов от имени Марины.

Я повернулась к ней.

— Что?

Елена достала распечатку.

— Грант попросил меня создать адрес, похожий на ваш. Потом сказал, что это нужно для ускорения сделки. Я поняла, что он собирается свалить всё на вас, и сохранила письма.

— Ты могла сказать раньше, — прошептал он.

— Я боялась потерять работу.

Елена посмотрела на него, и голос её стал твёрже:

— Но когда ты заговорил о том, чтобы объявить Марину неспособной матерью, страх закончился.

Это был первый поворот, которого я не ожидала. Не деньги спасли меня. Не таблица. Человек, который долго молчал, наконец выбрал сторону, потому что Грант перешёл границу даже для неё.

В клинике пахло хлоркой и детским кремом. Светлана ждала нас в кабинете, где на стене висел плакат с нарисованными ладонями младенца.

Она просмотрела документы и подняла глаза на Гранта.

— Вы утверждали, что Марина часто оставляет ребёнка без присмотра.

— Я говорил о её состоянии.

— В заявлении написано: «мать не способна обеспечить безопасное кормление и гигиену».

Я достала телефон и показала фотографии: журнал кормлений, записи температуры, список вопросов педиатру, отметки о прививках. Потом положила выписки из банка, распечатки переводов и письмо Елены.

Светлана долго молчала, перечитывая последнюю страницу.

— Подпись матери действительно не совпадает с образцом, который есть в медицинской карте.

Грант резко встал.

— Это семейный спор. Вы не можете вмешиваться.

— Когда вы приносите в клинику заявление о риске для ребёнка, это уже не просто семейный спор, — ответила Светлана. — Мы обязаны проверить факты.

— Я отец!

— И именно поэтому вы несёте ответственность за каждое указанное слово.

Грант посмотрел на меня.

— Марина, давай поговорим без свидетелей.

— Мы много месяцев говорили без свидетелей. Это и позволило тебе решить, что мои слова ничего не стоят.

Я подписала отказ от его заявления, но не потому, что хотела наказать его. Я подписала его потому, что в документе была ложь о моей дочери.

Светлана отложила бумаги.

— Айви останется с матерью. Отцу разрешено видеться с ней только в присутствии родственника до завершения проверки медицинских документов.

Грант открыл рот.

Я подняла руку.

— Не здесь.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто именно я разрушила нашу семью.

Но семью разрушил не один перевод и не одна поддельная подпись. Она рассыпалась в тот момент, когда он увидел три вымытые бутылочки и решил, что это доказательство моей бесполезности.

Мы вернулись домой за вещами Айви. Грант сидел за кухонным столом. Перед ним лежали документы на продажу дома.

— Покупатель отказался, — сказал он.

Я остановилась.

— Почему?

— Елена отправила ему копию поручения и предупредила, что согласия совладельца нет.

Он провёл ладонью по лицу.

— Если сделка сорвётся, я потеряю компанию.

— Ты уже потерял её деньги.

— Я верну.

— По графику, который составит банк. Не по обещанию.

Он посмотрел на папку.

— Ты заберёшь всё?

— Я заберу то, что принадлежит мне и Айви. Остальное разделим через независимого специалиста.

— Ты хочешь оставить меня без дома?

— Нет. Я хочу, чтобы ты жил в доме, который не пытался украсть у меня.

Он опустил глаза на расколотую чашку. Три осколка лежали возле ножки стола.

— Я любил тебя, — сказал он.

Я поверила.

И именно поэтому ответ оказался таким тяжёлым.

— Я тоже любила тебя. Но любовь не превращает поддельную подпись в настоящую.

В тот вечер я не забрала всю мебель. Только кроватку, коляску, документы, насос, одежду, аптечку и маленького плюшевого кролика Айви. Мои вещи поместились в две сумки. Остальное я оставила до расчёта.

Перед уходом Грант остановил меня у стола.

— Если ты уедешь, назад дороги не будет.

Я посмотрела на его руки. На правом большом пальце всё ещё белел старый ожог, который когда-то казался мне доказательством нашей близости.

— Дорога назад закончилась не сегодня.

— Когда?

— Когда ты назвал нашу дочь оправданием.

Он отвернулся.

Я уехала не к матери — её давно не было. Я сняла маленькую квартиру рядом с клиникой и поставила кроватку Айви возле стены, чтобы ночью не спотыкаться о коробки. На холодильнике прикрепила таблицу расходов. В графе «восстановить» появилась новая строка: «вернуться к работе после консультации с врачом».

Через неделю я встретилась с бывшим руководителем. Он выслушал меня, посмотрел на расчёты и сказал:

— Ты можешь начать с проекта на неполный день. Но только если сама этого хочешь.

Я ответила не сразу.

— Хочу. И ещё хочу, чтобы в договоре был гибкий график.

— Разумеется.

Грант потерял компанию. Не из-за меня. Поставщики отказались ждать после того, как узнали о переводах и поддельных документах. Дом пришлось продать, чтобы закрыть долг, но моя доля осталась моей. Его сестра больше не приехала «собирать мои вещи». Елена ушла из его фирмы и стала свидетелем в банковской проверке.

Грант видел Айви по воскресеньям в присутствии своей сестры. Первые встречи он пытался говорить только о себе: о долгах, о репутации, о том, как его подвели. Потом однажды принёс не цветы и не дорогую игрушку, а тетрадь.

— Что это? — спросила я.

— Расписание Айви.

Я открыла её. Он записал время кормления, лекарства, вопросы для педиатра и даже то, какую бутылочку она обычно отталкивает левой рукой.

— Ты сам это составил?

— Да.

— Зачем?

Он посмотрел на дочь, которая тянулась к его часам.

— Чтобы понять, что я называл беспорядком.

Я не простила его в тот день.

Но позволила ему остаться рядом с дочерью, потому что ответственность должна была стать для него действием, а не красивой фразой.

В конце месяца я вернулась в клинику на контрольный осмотр Айви. Светлана достала из карты старое заявление и разорвала его пополам.

— Хотите, чтобы я оставила копию? — спросила она.