ЧАСТЬ 4
— Ваша мать приехала. И утверждает, что знает, кто на самом деле причинил Беатрис первую травму…
Рафаэль резко побледнел.
— Не впускайте её.
Сотрудница медленно убрала телефон от уха.
— Почему?
— Она вредит себе. Она путается.
— Она назвала точную дату и номер клиники, — ответила сотрудница. — А ещё сказала, что привезла оригинал документа.
Juliana смотрела на мужа, не моргая.
— Ты говорил, что твоя мать ничего не помнит.
— Она не в себе.
— Тогда почему ты боишься её показаний?
Рафаэль не ответил.
Через пять минут в комнату вошла невысокая женщина в коричневом пальто. Она держала сумку обеими руками, будто та была слишком тяжёлой. На её шее висела цепочка с маленьким медным крестиком, который постукивал по пуговице при каждом шаге.
— Рафаэль, — сказала она.
Он отступил.
— Мама, тебе нельзя здесь быть.
— Мне нельзя было молчать.
Она посмотрела на Juliana, потом на меня.
— Я видела, как он принёс Беатрис домой после клиники. Она не держала голову и плакала без голоса. Я спросила, что случилось. Он сказал, что ребёнок просто устал.
Рафаэль усмехнулся.
— У тебя начинается приступ.
— Нет, сын. У меня заканчивается страх.
Эта фраза будто ударила его сильнее крика.
Она достала из сумки прозрачную папку.
— Врач отдал мне копию, потому что я была рядом. Рафаэль попросил не записывать настоящий осмотр. Он сказал, что если в карте появится травма, социальная служба начнёт проверять нашу семью.
Juliana шагнула к ней.
— Почему вы не рассказали мне?
Женщина опустила взгляд.
— Он сказал, что ты сама можешь причинить ей вред. Что ты нестабильна. Что если я заговорю, он заберёт Беатрис и не даст мне её увидеть.
— И вы поверили?
— Я поверила своему сыну. Это моя вина.
Рафаэль ударил ладонью по столу.
— Хватит! Вы все хотите сделать меня чудовищем, потому что так проще.
— Тогда объясни подпись, — сказала заведующая.
Она достала из конверта копию документа и положила рядом с медицинской картой.
— В день первого обращения в клинике дежурила доктор Мартынова. Но подпись на выписке принадлежит другому врачу, который находился в отпуске. Кроме того, в журнале приёма указано, что ребёнка привезла женщина.
Juliana вздрогнула.
— Женщина?
— В записи сказано: «мать ребёнка». Но тебя там не было, — сказала социальная работница.
Я почувствовала, как внутри поднимается холод.
— Кто привёз Беатрис?
Мать Рафаэля закрыла глаза.
— Я.
Juliana смотрела на неё, не находя воздуха.
— Вы сказали врачу, что вы её мать?
— Рафаэль велел. Он сказал, что иначе тебя вызовут на работу и ты потеряешь место.
— Но вы не были рядом, когда она получила травму.
Женщина сжала папку.
— Была.
Рафаэль рванулся к ней, но сотрудница встала между ними.
— Не приближайтесь.
— Мама, молчи.
— Я видела, как ты бросил её на диван, — сказала она. — Ты не ударил её. Ты сорвался, потому что она не переставала плакать. Поднял её за туловище, а потом уронил на подлокотник. Она сразу перестала двигаться.
Juliana прижала руку ко рту.
— Почему вы позволили ему уйти?
— Потому что он сказал, что это случайность. А потом заставил меня подписать бумагу.
Рафаэль смотрел на мать, и в его лице исчезла вся прежняя уверенность.
— Ты не понимаешь, что будет, если они заберут Беатрис.
— Они заберут её не у меня, — ответила женщина. — Они спасут её от тебя.
Он повернулся к Juliana.
— Скажи им, что ты тоже была не в порядке. Скажи, что ты кричала. Тогда нас обоих будут считать виноватыми.
Juliana выпрямилась.
— Ты хочешь, чтобы я призналась в том, чего не делала, лишь бы тебе стало легче?
— Я хочу, чтобы семья осталась вместе.
— Нет. Ты хочешь, чтобы никто не заметил, что всё это время ты управлял страхом каждого из нас.
Он сжал кулаки.
Затем сделал то, чего не ожидал никто.
Рафаэль подошёл к детской кроватке, где спала Беатрис, и попытался вынуть из-под её матраса маленький тканевый конверт.
— Что там? — спросила я.
Он замер, держа край ткани.
Я увидела знакомый узор — белые облака на жёлтом фоне. Это был внутренний карман сумки Juliana, который сестра считала потерянным.
Juliana бросилась к кроватке.
— Рафаэль, отойди!
Он отступил, но конверт уже оказался у него в руке.
Я выхватила его первой.
Внутри лежали две квитанции и короткая записка. На первой квитанции значилась оплата частного генетического обследования. На второй — перевод крупной суммы на счёт адвокатской фирмы.
— Что это? — спросила Juliana.
Рафаэль молчал.
Я развернула записку. Почерк был его.
«Если ребёнок не от меня, Juliana должна исчезнуть из документов. Главное — получить опеку до того, как она узнает».
Juliana прочитала и побледнела.
— Ты думал, что Беатрис не твоя дочь?
— Я не был уверен.
— Поэтому ты хотел забрать её?
— Я хотел защитить своё имя.
— Нет, — сказала я. — Ты хотел получить единоличную опеку, чтобы никто не мог спросить, откуда у тебя деньги и почему ты так торопишься.
Он резко повернулся ко мне.
— Ты ничего не знаешь.
— Тогда почему оплатил обследование тайно?
— Потому что Juliana мне изменяла.
Сестра закрыла глаза.
— Я не изменяла тебе.
— Ты переписывалась с Николаем.
— Это был мой двоюродный брат.
— Я не знал.
— Ты даже не спросил. Ты построил целую историю из собственного подозрения.
Врач тихо сказала:
— Результат обследования уже готов.
Она достала последний лист из папки.
— Беатрис биологически является дочерью Рафаэля.
Он уставился на бумагу.
Казалось, это должно было его успокоить. Но Рафаэль только медленно опустился на стул.
Всё, ради чего он прятал документы, запугивал мать и пытался переложить вину на меня, оказалось ненужным. Ребёнок был его. И именно он едва не потерял дочь, пытаясь доказать, что имеет право ею владеть.
Juliana подошла к кроватке.
— Я подам на раздельное проживание, — сказала она.
— Juliana…
— Не произноси моё имя так, будто оно всё ещё тебя спасает.
— Я могу объяснить.
— Ты уже объяснил. Моей матери. Врачу. Сестре. Своей матери. Каждому ты рассказывал разную версию, но в каждой Беатрис была не ребёнком, а доказательством твоей правоты.
Рафаэль посмотрел на дочь.
— Я не хотел причинить ей вред.
Я ответила раньше сестры:
— Но хотел, чтобы все боялись последствий сильнее, чем ты боялся за неё.
Через час Беатрис перевели в палату наблюдения. Её левая нога была зафиксирована, а на щеке остался след от медицинского пластыря. Juliana сидела рядом и держала её за пальцы.
Мать Рафаэля ждала в коридоре. Перед уходом она остановила меня.
— Я должна была сказать раньше.
— Да.
Она кивнула, не оправдываясь.
— Если понадобится, я подпишу всё, что видела.
— Понадобится.
— Я знаю.
В ту ночь Juliana не вернулась домой. Она осталась в больнице, а я привезла ей чистую одежду и её зелёную сумку с вышитым внутри именем Беатрис. Рафаэль сидел в отдельном кабинете под наблюдением сотрудников, пока решался вопрос о его доступе к ребёнку.
Он пытался позвонить мне один раз.
Я не ответила.
Утром врач разрешила нам осторожно взять Беатрис на руки. Juliana подняла дочь, а я поддержала её плечо. Девочка тихо заскулила, но не закричала.
— Она слышит нас, — прошептала сестра.
— Тогда говори.
Juliana наклонилась к дочери.
— Я рядом, маленькая. И больше никто не заставит тебя молчать.
Беатрис сжала её палец.
На тумбочке лежал тот самый обломок пластика из детского кресла. Я попросила медсестру не выбрасывать его до окончания проверки. Маленький острый край блестел под лампой, будто напоминал: иногда беда прячется не в громком ударе, а в том, что взрослые слишком долго называют случайностью.
Когда мы выходили из палаты на обследование, Беатрис вдруг пошевелила здоровой ногой. Juliana улыбнулась сквозь слёзы.
А я услышала, как в коридоре мать Рафаэля говорит сотруднице:
— Запишите всё. Даже то, что мой сын просил меня забыть.
И впервые за весь день Беатрис не плакала, когда мы повернули её кресло к свету над дверью кабинета.
Пропустили начало?
