ЧАСТЬ 4
— Кому? — спросила я.
В гостиной пахло корицей, вином и мокрой шерстью детских пальто. За окнами снег бился о стекло, а четыре ребёнка стояли рядом со мной, не понимая, почему взрослые вдруг заговорили так, будто рушился не праздник, а целый дом.
Бухгалтер назвал имя.
— Генри Рейнольдсу.
Отец Маркуса умер три года назад.
Патрисия закрыла глаза.
Маркус уронил металлический брелок на пол.
— Это невозможно, — сказал он.
— Подпись поставлена за две недели до его смерти, — продолжил бухгалтер. — И распоряжение касается не только фонда. Там указано, что все дети, рождённые в вашем браке, должны получить равные доли.
Валерия посмотрела на Маркуса, потом на Патрисию.
— Ты знала о завещании?
Патрисия не ответила.
Ответом стало её молчание.
Маркус обошёл стол и остановился напротив матери.
— Ты сказала мне, что отец оставил всё мне.
— Он изменил решение в последний момент.
— И ты спрятала детей, чтобы я не узнал?
— Я сохранила компанию.
— Нет, — сказала я. — Ты сохранила его страх.
Патрисия резко повернулась ко мне.
— Ты думаешь, что победила? Твои дети всё равно ничего не знают о семье, в которую ты их привела.
Ноа нахмурился.
— Мы знаем, что мама не бросила нас.
Эта простая фраза ударила сильнее любого обвинения.
Маркус опустился на корточки перед ним. Ноа не отступил, хотя его пальцы крепко держались за рукав Итана.
— Я ваш отец, — сказал Маркус.
— Мама говорила, что ты не знал.
— Я не знал.
— А если бы знал?
Маркус посмотрел на меня. В его глазах впервые не было ни самоуверенности, ни раздражения, ни желания контролировать разговор.
— Я бы пришёл.
— Ты ушёл, даже не услышав сердцебиение, — сказала я.
Он вздрогнул.
Валерия медленно положила кольцо на стол.
— Я собиралась объявить сегодня о нашей свадьбе, — произнесла она. — Но ты пригласил женщину, которую собирался унизить, и не сказал мне, что у тебя могут быть четверо детей.
— Я думал, у неё никого нет.
— Ты думал, потому что не хотел знать.
Она забрала из коробки второй лист, который до этого лежал рядом с кольцом. Это был текст поздравления для гостей. В нём Маркус собирался сказать, что наконец начинает «жизнь без прошлого».
Валерия разорвала лист пополам.
— Теперь можешь начать её один.
Она ушла, не хлопнув дверью. Просто сняла красное пальто с крючка и вышла в снег. Её каблуки хрустели по дорожке, пока звук не растворился за вертолётной площадкой.
Маркус не попытался её остановить.
Бухгалтер продолжал говорить по телефону. Из найденных документов следовало, что Генри действительно изменил завещание. Он оставил детям не только деньги, но и контроль над благотворительным фондом, который строил детские отделения в Колорадо. Патрисия прятала документы, потому что после передачи долей Маркусу пришлось бы раскрыть историю семейных долгов.
Но существовала одна деталь, о которой не знал никто.
Эллен приехала в дом через двадцать минут. Она вошла, стряхивая снег с шерстяного шарфа, и положила на стол небольшую коричневую тетрадь. Обложка была испачкана йодом.
— Я хранила её восемь лет, — сказала она. — В день родов Маркус звонил в клинику.
Я замерла.
— Он звонил?
— Да. Его мать забрала трубку у регистратора и сказала, что вы отказались от разговора. Но Маркус всё равно оставил сообщение. Он просил передать, что приедет вечером.
Маркус побледнел.
— Почему я его не получил?
Эллен раскрыла тетрадь.
— Потому что Патрисия вынула страницу из журнала звонков. Я записала всё здесь, пока помнила дословно.
Маркус посмотрел на мать.
— Ты даже это забрала?
Патрисия опустилась на стул. Её лицо стало маленьким и уставшим, совсем не похожим на лицо женщины, которая ещё час назад командовала всем домом.
— Я боялась, что ты выберешь её.
— Она не просила меня выбирать.
— Ты был моим сыном.
— И поэтому ты украла у меня детей?
Патрисия провела пальцами по краю разбитого бокала. Осколок порезал кожу, но она даже не заметила крови.
— Я думала, что если ты станешь свободным, то наконец будешь счастлив.
— Я был свободным, — сказал Маркус. — Но счастливым не был.
Я забрала у Эллен тетрадь. Внутри, на пожелтевшей странице, стояла короткая запись: «Маркус звонил. Просил передать, что приедет. Патрисия запретила».
Я читала её, пока буквы не поплыли.
Восемь лет я считала, что он не захотел увидеть детей.
Теперь оказалось, что однажды он всё-таки пытался.
Но это не отменяло остальных лет.
— Кеша, — тихо сказал Маркус, — я не прошу простить меня.
— Хорошо.
— Я хочу познакомиться с ними.
— Они не подарок, который можно получить вместе с наследством.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты не можешь войти в их жизнь сегодня и потребовать место отца.
Он кивнул.
— Тогда скажи, что мне делать.
Я посмотрела на детей. София стояла у ёлки и рассматривала фигурку деревянного оленя. Итан осторожно наклонился к Оливии и что-то прошептал. Ноа всё ещё держал брелок в ладони.
— Начни с правды, — сказала я. — Каждый раз, когда они спросят, отвечай честно. Даже если тебе будет стыдно.
— А ты позволишь мне приходить?
— Не ко мне. К ним. И только если они сами захотят.
Маркус встал.
— Я хочу попробовать.
— Попробовать можно завтра. Сегодня они устали.
Он посмотрел на детей.
— Можно я хотя бы оставлю им подарок?
Ноа поднял голову.
— Ты можешь оставить брелок.
Маркус взглянул на металлический самолёт на полу.
— Он твой.
— Тогда не забирай.
Мальчик поднял его и спрятал в карман.
Патрисия всё это время сидела неподвижно. Я ожидала просьб, обвинений, новых попыток сделать меня виноватой. Но она достала из ящика стола ключ-карту и протянула мне.
— В архиве отца есть остальные бумаги, — сказала она. — Я не отдам их Маркусу.
— Почему?
— Потому что он будет искать оправдание. А ты найдёшь факты.
Это не было раскаянием. До раскаяния ей было ещё далеко.
Но это был первый поступок, который она сделала не ради контроля.
Мы забрали детей и вышли к вертолёту. Маркус остался на крыльце, без пальто, с пустыми руками. Вдали виднелась Валерия, стоявшая у машины. Она не смотрела на него.
Перед тем как подняться по трапу, я услышала голос Маркуса.
— Кеша!
Я обернулась.
Он держал в руках старую папку с эмблемой клиники. Видимо, Патрисия отдала её ему в последний момент.
— Здесь четыре свидетельства о рождении, — сказал он. — И моё имя в каждом.
— Я знаю.
— Я тоже хочу знать их.
Я посмотрела на Ноа, Итана, Софию и Оливию. Четыре золотые звезды на зелёных свитерах блеснули под снегом.
— Тогда завтра в десять утра приезжай в детский научный центр, — сказала я. — Но не как наследник. И не как хозяин компании.
— А как кто?
Ноа высунулся из-за моей руки.
— Как человек, который должен научиться играть в настольный футбол.
Маркус впервые за этот день улыбнулся по-настоящему, но улыбка тут же дрогнула.
— Я не умею.
— Мы заметили, — сказала София.
Дети засмеялись и поднялись в салон. Я задержалась на ступеньке, глядя на мужчину, который восемь лет был для них пустым местом, а теперь получил не прощение, а трудное задание.
Вертолёт поднялся над заснеженной лужайкой. Внизу Маркус стоял рядом с домом, сжимая папку с четырьмя именами. Патрисия сидела за окном среди разбитого стекла и старых фотографий.
А в кармане Ноа тихо звякнул маленький металлический самолёт.
— Мама, — спросил он, пристёгивая ремень, — если папа научится играть, он сможет прийти ещё раз?
Я посмотрела на четыре золотые звезды и ответила:
— Если выдержит первый матч.
Пропустили начало?
